— Не прибедняйтесь, — сказала Рухля. — Если у вас нет денег на проституток, это не значит, что надо спускать свою мужскую силу в окно. Пойдемте, мое сокровище.
Она крепко ухватила Артемия Ивановича за плечо и заставила встать. Пока они поднимались на девятый этаж, где в крохотной убогой комнатенке проживала Рухля Блидштейн, неожиданно свалившаяся на голову Артемия Ивановича покровительница поведала ему, что ее мать происходит из богатого флорентийского рода Лори, а она сама, влюбившись в молодого русского помещика Клушина, приехавшего посмотреть Флоренцию, увязалась за ним в Россию, но там была отправлена в черту оседлости, а этим летом среди прочих иностранных евреев выдворена за границу Российской империи. Домой она показаться не смеет, вот и живет теперь здесь изгоем у своих дальних родственников по отцовской линии, которые хотя и приютили ее, но, как и прочие обитатели Гетто, не жалуют ее, называя про себя «русской».
— Мне нужен друг, — сказала она Артемию Ивановичу, толкая скрипучую дверь без замка, которая вела прямо к ней в комнату. — Который бы любил меня днем и охранял от нечестных гостей.
Владимиров понял, что эта странная женщина предлагает ему стать сутенером и не стал отказываться. «Ведь надо же на что-то жить, пока приедет Фаберовский, — оправдываясь, подумал он. — Ведь я же только деньги с ее гостей получать буду. А потом распределять их и расходовать».
От последней мысли ему даже показалось, что убогую комнатенку осветило солнце, никогда не заглядывавшее сюда из-за плотной промасленной бумаги в окне.
— Вот здесь мы будем спать, — сказала Рухля и указала на широкую рассохшуюся кровать, отделенную от остальной части комнаты с буфетом и столом высокой ширмой. — Сейчас!
Она плотоядно облизнулась и глаза ее загорелись не сулившей ничего хорошего Владимирову похотью.
— Да-да, мне очень надо спать, — промямлил Артемий Иванович, отступая на лестницу. — Я так устал, что я просто без сил.
Рухля оценивающе оглядела его с ног до головы, осмотрела разорванный пиджак и синяк под глазом. Было очевидно, что он не врет и он действительно бессилен. Огонь в глазах у мадам Блидштейн потух и она сказала с сожалением:
— Ложитесь спать, русский мужчина. Я подожду до завтра. У вас есть время до ночи.
— А что ночью? — испуганно спросил Артемий Иванович.
— Ночью вам придется погулять, русский мущина. Ночью на этой кровати я буду зарабатывать нам еду.
Рухля вышла на лестницу, оставив его в комнате одного, и стала спускаться вниз. Владимиров подскочил к окну и пальцем проковырял в бумаге дырку. Но он зря надеялся — мадам Блидштейн не оставила ему никаких шансов на спасение, усевшись прямо напротив входной двери на скамейке, где всего десять минут назад он прервал свой свободный бег.
В расстройстве Артемий Иванович пошарил в буфете и нашел там зачерствевший кусок хлеба. Больше из съестного ничего не было и ему пришлось удовлетвориться сей непритязательной трапезой. Грызя невкусный хлеб, он вспомнил поросенка, отправленного через поляка своей возлюбленной Эстер. И тоска с невероятной силой овладела всем его существом. Оставив хлеб, он взял с буфета тетрадку в черном коленкоровом переплете, в которую его новая хозяйка педантично записывала химическим карандашом в одну колонку расходы на еду и квартиру, а в другую доходы, приносимые ей ее непотребным промыслом. В ней оставался чистым только один лист, слегка подпорченный единственной надписью на идиш. Артемий Иванович германо-еврейского жаргона не знал, поэтому, перевернув лист, взял вставку со скверным пером, макнул в чернила, и, проливая слезы умиления, начертал на обратной стороне листа:
«Дорогая Асенька!
И из Сибирских лесов, и из каналов зловонной Венеции спешу к тебе всем своим сердцем, которое просто пучит от любви и нежности к тебе. Никогда в жизни меня еще так не пучило, разве что один раз, когда в детстве соседка моего отца с кровосмесительной фамилией Братолюбова дала мне выпить козьего молока. Тоскуя о тебе здесь в Венеции, с нетерпением жду Фаберовского с деньгами, которых у меня уже и в помине нет, чтобы ехать в Каир к фараонам, и который обещался приехать четыре дня назад. Если сможешь, приезжай туда, иначе иссохну от любви, как древние организмы фараонов от любви к мумиям, сиречь фараоншам, не знаю только, как это будет по-египетски. Целую крепко, пока не пришла мадам Рухля-Шейна Блидштейн и не заподозрила, что я ей изменяю с тобою и не перестала кормить, чего она и так не делает, а корочка хлеба — разве еда, чтобы я как Иисус пятью хлебами насытившись, не мечтал о тебе и о поросенке, которого вы все наверняка съели и обо мне даже не вспомнили, сволочи неблагодарные.»
Тут Артемий Иванович представил себе Фаберовского, вместе с отвратительным доктором Смитом пожирающего его поросенка, вместо того, чтобы ехать в Венецию, и слезы закапали прямо на письмо, расплываясь чернильными пятнами по бумаге.
Глава 20
7 ноября, пятница
Вторые сутки над Британскими островами бушевала жесточайшая буря. Ураганный ветер гнал в наступивших сумерках вдоль пустынной Эбби-роуд ломаные сучья и увядшие листья. Одинокий фонарщик перебегал от одного фонарного столба к другому, взбираясь на лестницу и всякий раз почти заворачивая фонарь в свою куртку, чтобы прикрыть от ветра слабое пламя фитиля. Внезапно налетавший дождь так же вдруг прекращался, оставляя мокрые капли на дрожащих стеклах домов.
В доме Фаберовского горел неяркий свет только в спальне Пенелопы да в кабинете хозяина, где он поселился после жестокого избиения в день своего венчания. Поляк возлежал в кресле-качалке перед ярко горевшим камином, протянув к огню свои длинные, закутанные в плед ноги. Его голова была откинута назад — он спал, и ему не мешал даже рев ветра в каминной трубе. Лицо его все еще носило следы побоев в виде желтых пятен на щеках, однако явных кровоподтеков уже не было и спустя неделю оно должно было приобрести совершенно здоровый вид. На коленях у Фаберовского была раскрытая газета, в которой в отделе европейских новостей красным карандашом была отчеркнута маленькая заметочка: «От нашего римского корреспондента:
Пьемонтская газета сообщает, что Джек-Потрошитель, несколько лет подряд наводивший ужас на Лондон, в настоящее время находится в Пармской провинции, о чем уже сообщено английскому правительству.»
Дверь в кабинет приоткрылась и вошла Пенелопа в пеньюаре. Две недели она преданно ухаживала за мужем, которому первое время действительно было очень плохо. Последнее время ему стало намного лучше, но он не торопился переселяться в их спальню, считаясь по прежнему больным. Пенелопа подошла к мужу и нежно поцеловала его в лоб. Он приоткрыл один глаз и издал тяжелый протяжный вздох.
— Как ты себя чувствуешь, мой дорогой?
— Ужасно, — поляк опять утомленно закрыл глаза. — По-прежнему чувствую себя ни на что неспособным. Все еще болят почки и подташнивает.
— Какая жалость, — грустно вздохнула Пенелопа. — Эстер, между прочим, уже смеется надо мной и называет соломенной вдовой. Может быть, нам стоит вообще отложить наше свадебное путешествие? В таком состоянии тебе может быть опасна длительная поездка. Ты только напрасно потратишь силы, которых тебе не хватает даже на самые естественные для молодоженов нужды.
Не открывая глаз, Фаберовский, тем не менее, бодро улыбнулся: — Да при одной мысли о том, что мы уедем из Лондона и мне не придется каждый день принимать визиты твоих ближайших родственников, я становлюсь здоровым. И способным на все. Кроме того, мне надо срочно сменить обстановку. Здесь меня постоянно мучат кошмары.
— Что же тебе приснилось на этот раз? — Пенелопа пододвинула стул и, присев рядом с мужем, взяла его за руку.
— Мне приснилось, что к нам в гости приехал мой университетский товарищ, Витольд Блянк-Блянкер.
— Ну и что же в том плохого?
— А ничего, — Фаберовский поднял голову. — Он привез с собой Гурина в деревянной клетке, выкрашенной зеленой краской. Сказал, что это подарок к нашей свадьбе.
— Успокойся, это всего лишь сон. — Пенелопа погладила поляка по голове. — Я принесу сейчас сладкого чаю. Тут тебе принесли телеграмму из России, я положу ее на стол, может потом почитать.
— Я прочитаю ее сейчас.
Пенелопа протянула ему телеграмму и тихо вышла, а Фаберовский, пробежав ее глазами, застонал и в сердцах бросил скомканный телеграфный бланк в камин. В депеше за подписью Черевина извещалось, что вчера наследник цесаревич отбыл на поезде из Петербурга через Вену в Триест. Последняя надежда на то, что безумной затее с покушением не будет дано хода, расстаяла бесследно.
— Что-нибудь случилось? — спросила его жена, вернувшись с чашкой чая на небольшом серебряном подносике.
— Пенни, будь добра, дай мне с полки каталог фирмы «Поттер», который приобрел мне на прошлой неделе Батчелор.
— Что ты задумал?
— Надо купить кое-какие морские приспособления для нашего свадебного путешествия.
— А мне купи фотографический аппарат.
Поляк встрепенулся и сел, удивленно уставившись на жену:
— Зачем тебе фотоаппарат?
— Чтобы я могла снимать египетские виды и разных там зверушек и птичек.
— Кстати о птичках. Надо бы еще купить ружье и пять коробок патронов, чтобы было чем заниматься на пароходе. А пока позови ко мне Батчелора.
Он опять бессильно откинулся в кресле, отправив в камин газету и разложив на коленях каталог. Список морских приспособлений, составленный по «Каталогу Поттера» и представленный явившемуся Батчелору, оказался достаточно внушительным. Подсчитав сумму, поляк пришел в ужас и список значительно сократился, сохранив только самое, по мнению Фаберовского, необходимое для плавания на подводной лодке: 1. Морской шлюпочный компас в бронзовом котелке;
2. Лот с пятикилограммовой гирей и бухтой пеньковой веревки в 30 морских сажен; 3. Лоция Суэцкого канала и лоция Нила в его нижнем течении; 4. Морская карта прилегающего к Суэцу района Красного моря; 5. Морской 22-кратный бинокль и