В то время как вы, господа присяжные, будете совещаться в этом отныне историческом зале, вокруг вас будет тесниться огромная, невидимая и молчаливая толпа – миллионы русских смертников… умерших от голода, миллионы страдальцев, умерших под пыткой, – мужчин, женщин, старых и молодых, врачи, сестры милосердия, горожане, крестьяне, рабочие, священники – распятые на кресте… Вы ясно почувствуете, души всей этой массы русских страдальцев на вашей совести.
Все они взывали и взывают о справедливости, но тщетно до сих пор. Никто им не ответил. Никто им не сказал слова утешения и правды. Но вы, вы им ответите!»
14 ноября 1923 года присяжные большинством в девять против пяти голосов признали Мориса Конради действовавшим под давлением обстоятельств, вытекавших из его прошлого и, стало быть, не подлежавшим уголовному наказанию. Судья также обязал убийц возместить судебные издержки и ходатайствовал о высылке Полунина из страны за злоупотребление правом убежища и нарушение общественного порядка. Этот оправдательный приговор был с большим одобрением встречен русской эмигрантской прессой. Парижские «Последние новости» писали 18 ноября 1923 года:
«Преклонимся перед приговором присяжных. Самое распределение голосов показывает, что в совещательной комнате аргументы “за” и “против” боролись упорно, и если, в конце концов, победители первые, то тем большее значение для нас имеет решение совести. Чтобы вынести это решение, швейцарские судьи должны были перешагнуть через угрозу репрессий швейцарцам, оставшимся в России, через предубеждение обвинителя, что этим создается безнаказанность политических убийств на швейцарской территории, – наконец, – через бесспорный факт самого преступления, совершенного Конради и признанного присяжными единогласно.
Оправдание Конради и Полунина не есть, конечно, оправдание “белого движения”, как, быть может, постараются в противоположных целях представить дело обе стороны. Но это, несомненно, есть осуждение большевистского режима в том, что в нем является противоречием общечеловеческой этике и праву. Это есть осуждение системы насилия человека над человеком во имя классовой ненависти. Это есть признание, что к построенному на этом начале “государству общечеловеческие нормы закона и права неприменимы”».
Совсем по-другому встретили решение суда в советской России. По стране прокатились многотысячные митинги протеста. Трудящиеся требовали строго наказать убийц. В выражениях особо не стеснялись. Тут вам и «сучий куток эмиграции, возглавляемый монархической сволочью», и «отъявленные белогвардейско-эсеровские негодяи», и «мутная пена буржуазно-контрреволюционных кадетов». Точку поставила газета «Правда»:
«Путь обычный: святые всегда набирались из разбойников и убийц. Не удивительно, что когда русской белогвардейщине, то есть тем же разбойникам дворянам понадобился в ударном порядке святой, его, по старым традициям, выбрали из среды убийц и грабителей. Выбор оказался удачным и даже весьма удачным. Стаж у Конради оказался великолепный. Школу хамства, пьянства и разврата он прошел в царской армии. А там по этим предметам нужно было знать на пять с плюсом.
Школу грабежа и убийства Конради прошел у Колчака и Деникина. Убийство и грабеж в соединении с хамством, пьянством и развратом дали такой букет, что хоть сейчас без экзамена ступай в “равноапостольные”. Кто мог лучше, чем он, подойти на амплуа “героев” и “святых” у зарубежной белогвардейщины?
И выбор, натурально, пал на него. Фашисты дали револьвер. Счет за него будет предъявлен русским монархистам, когда они получат новую субсидию от Антанты.
История вынесет свой приговор не над Конради, а над его судьями, над страной, где происходит этот знаменитый суд над всеми странами, где правит буржуазия. Пролетариат глубоко врежет в памяти своей приговор лозанского суда, чтобы при случае не забыть, чтобы при случае его вспомнить.
Конечно, не столько те 9 присяжных, 9 подобранных судей буржуазной совести, которые так ловко “разбили” свои голоса, что убийцы тов. Воровского ушли обласканными и поощренными. И даже не председатель суда, который с первого дня дал понять наемным убийцам, что они могут держать себя на суде как дома и угрожать новыми убийствами. И даже не прокурор, который так составил обвинительный акт, чтобы оправдать уличенных и скрытых преступников. И даже не следователь, который замел следы, ведущие к главным вдохновителям преступления, и посадил на скамью подсудимых одних исполнителей. Оправдала убийц тов. Воровского та международная шайка, которая выбрала место, время и обстановку убийства, которая застигла тов. Воровского в Лозанне, когда он мог не подозревать о вероломстве швейцарских властей, и, застигнув, пустила в него рукой Конради несколько пуль.
Международные организаторы убийства тов. Воровского обеспечили оправдание физическим убийцам. Пусть трудящиеся всех стран запомнят этот главный урок лозанского суда».
Чтобы не возвращаться к этой теме, скажу несколько слов о судьбах Конради и Полунина после процесса. Дроздовский штабс-капитан надолго исчезнет из Европы, прослужит несколько лет во французском Иностранном легионе в Африке. Незадолго до присвоения офицерского звания сержант Конради ударил по лицу своего командира. Тот обозвал подчиненного «русской свиньей». И капитан гвардейской артиллерии, награжденный орденом Святого Георгия IV степени за подвиги на фронте Первой мировой войны, не сдержался. Конради изгнали из легиона. Сведения о его дальнейшей судьбе крайне противоречивы, даже дата и причины смерти разнятся. Но, судя по всему, он был участником французского Сопротивления в годы Второй мировой войны и умер в 1946 году. Единственное, что точно известно: Морис Конради жил затворником, опасаясь мести чекистов.
Место его захоронения неизвестно. А ведь о храбрости Мориса ходили легенды не только в Дроздовской дивизии. Однако до сих пор крайне редко встречаются фотографии штабс-капитана, сделанные на фронте или в эмиграции. Конради таким образом защищали от всесильной Лубянки. Ведь опасения его сослуживцев не были напрасными. Еще в 1923 году, выступая на митинге в Москве, председатель ГПУ Феликс Дзержинский заявил: «Мы доберемся до негодяев». Через десять лет при странных обстоятельствах умрет Аркадий Полунин. Умрет 23 февраля, в день Рабоче-крестьянской Красной армии…
В иностранном отделе ГПУ решили использовать удачную встречу Якушева с Артамоновым и, коли он выразил желание сотрудничать с органами, – приступить к серьезным действиям. На Лубянке хорошо понимали, что одного действительного статского советника явно недостаточно, чтобы эмиграция поверила в существование Монархической организации Центральной России. Было принято решение, выражаясь современным языком, привлечь в ряды контрреволюционной организации политических тяжеловесов, хорошо известных всему русскому военному зарубежью. Так, главой МОЦР стал генерал-лейтенант Русской императорской армии, профессор советской Военной академии, автор научных трудов о Первой мировой войне Андрей Медардович Зайончковский. Его заместителем – начальник Генерального штаба генерал-лейтенант Николай Михайлович Потапов. Якушеву досталась должность главы политсовета и ответственного за переговоры с эмигрантскими организациями. А Стауниц ведал финансовой составляющей и исполнял роль секретаря: именно он шифровал все письма за границу. Для пущей достоверности в «Трест» ввели и самых настоящих врагов рабоче-крестьянского государства: камергера Ртищева, балтийского барона Остен-Сакена, нефтепромышленника Мирзоева, тайного советника Путилова. Но русской эмиграции довелось увидеть только двух заговорщиков: Якушева и Потапова. Стауница решили от греха подальше за границу не отправлять. Тогда же МОЦР стала именоваться «Трест», как сказал бы Остап Бендер: для конспирации, гофмаршал.
Вот теперь можно было начинать играть по-крупному. Якушев сообщил Артамонову, что на съезде Монархической организации Центральной России постановили признать великого князя Николая Николаевича главой монархического движения как местоблюстителя российского престола и верховного главнокомандующего белой рати:
«Из прилагаемого постановления вы убедитесь в том, что съезд состоялся, и велико было наше огорчение, когда мы так и не дождались вашего представителя. Что касается моего приезда, то я счастлив буду, если позволят обстоятельства, повидать вас всех, дорогие собратья.
Теперь текст постановления нашего съезда – приведу только начало, которое глубоко волнует: “Горестно было русскому сердцу пережить горькую весть о том, что великий князь Кирилл объявил о своих притязаниях на императорский Российский престол. Болит сердце за наше общее дело. Мы здесь, пребывая в смертельной опасности, каждодневно готовы отдать наши жизни, сознавая, что только его высочество великий князь Николай Николаевич, местоблюститель престола, может спасти страждущую отчизну, став во главе белой рати как ее верховный главнокомандующий…”»
Поздней осенью 1922 года Якушев поехал за границу в служебную командировку. Ему необходимо было встретиться с членами Высшего монархического совета и прежде всего с Марковым-вторым. Только заручившись его поддержкой, можно было внушить части эмиграции, что он – авторитетный представитель разветвленной подпольной организации, объединившей многих влиятельных заговорщиков в советской России.
По дороге в Берлин к нему присоединились старый знакомый Юрий Артамонов и племянник генерала Врангеля Петр Арапов, входивший в модную тогда Евразийскую организацию. В своем отчете Артузову Якушев достаточно подробно описал переговоры с Высшим монархическим советом:
«В Берлине состоялась первая встреча с заправилами Высшего монархического совета. Она происходила в магазине ковров, мебели, бронзы и фарфора в первом часу ночи. В этом магазине полковник фон Баумгартен служит ночным сторожем.