– Спокойной ночи, – сказала Сара, умащиваясь рядом.
– Спокойной ночи, – ответил Эдмунд. Безмятежный голос жены заставил его отказаться от своего намерения. Он понял, что напоминание о том, с чем ей только-только удалось справиться, вернет ее в прежнее состояние. Нет, не приведи господь.
30Сара
Веллингтон, Коннектикут
1912–1914
Однажды утром тренькнул дверной звонок – посыльный «Вестерн Юнион» доставил каблограмму из Лангедока. Феликс извещал родных о рождении дочки, Розэ (ударение как в сорте вина) Холлингворт-Шарбонно.
Новость, обрадовавшая всё семейство, в Саре породила зависть и отчаяние.
Ей никогда не стать матерью – доктор Спенсер подтвердил, что нет никакой надежды. Пережитое в роддоме испытание привело к закупорке труб и непоправимому смещению матки. Все мечты о том, как она будет качать малышку на колене, поддерживать за ручки, помогая сделать первые шаги, и поглаживать по спинке засыпающее дитя, развеялись в прах. Вспоминалась детская комната в миссии, уставленная кроватками с нежеланными детьми. Сара не сумела исполнить того, что другим далось без всякого труда.
А потом на воскресной службе преподобный Биерверт предоставил кафедру приглашенному оратору – социальной работнице из «Общества помощи детям», которая горячо говорила о тысячах беспризорников на улицах и сирот в приютах, нуждающихся в отчем доме.
Без шляпки, но в перчатках цвета фуксии, порхавших в воздухе, точно яркие птицы, активистка взывала к пастве с призывом излечить социальную язву, порожденную разрушительным сплавом двух «и»: иммиграции и индустриализации. Пока мелькали ее перчатки, по рядам шел дьяк с корзиной брошюр, предлагая их заинтересовавшимся прихожанам.
– Очень надо вникать в чужие проблемы, – буркнула Сарина свекровь, передавая корзину дальше.
Но Сара взяла брошюру и, прикрыв молитвенником, просмотрела, пока шла служба. Там были фотогравюры с именами кандидатов в приемыши.
Все дети в возрасте от двух до двенадцати лет, здоровые и весьма развитые, бесплатно предоставляются на девяностодневный испытательный срок. Вот они, нуждающиеся в приемной семье.
Лица разные, но во всех распахнутых глазах застыла мольба.
У нас всего в достатке, думала Сара, рукой в перчатке снимая с плеча мужа пушинку, выпавшую из страусового пера на ее шляпе. Нет только ребенка, с которым всем этим можно поделиться.
Вернувшись домой, она показала брошюру Брайди.
Та взглянула на детские портреты, и ее затрясло.
– Нужна лупа. – Брайди кинулась к буфету, достала увеличительное стекло и вновь посмотрела на фото. – Кажется, это он.
Сара вгляделась в портрет малыша.
– Но его зовут не Микен, а Винсент.
– Им дают другие имена. Возраст совпадает – пять лет. – Брайди поднесла лупу ближе. – И дата рождения! И он рыжий! – Глаза ее увлажнились.
Пока что эти дети казались Саре ангелами, сошедшими с неведомых небес, об их корнях она не задумывалась. Но ведь все они были откуда-то родом.
– На лицо вылитый Том. Почему же до сих пор он не в семье? Может, с ним какая беда случилась? – Брайди расплакалась.
Сара ее обняла и погладила по голове.
– Возможно, подходящая семья еще не нашлась.
Наверное, так оно и было. Активистка обмолвилась, что самых красивых и смышленых сирот богатые семьи увозили в загородные особняки, дабы дети росли на свежем воздухе.
Брайди высвободилась из объятий и краем передника отерла глаза. Сара смотрела на нее и видела по-новому. Чистая кожа, ясный взгляд. Красивая фигура, никаких физических изъянов. По рассказам, и Том был хорош собой. Оба ирландцы, но в брошюре об этом не сказано. И потом, ирландская кровь не делает ребенка ирландцем.
Согласно последним теориям, характер формирует не кровь, но среда, утверждала брошюра.
Усыновленный ребенок унаследовал бы не только фамилию Сары и Эдмунда, но также их национальность.
И он был бы американцем больше, нежели взращенная во Франции дочь Рейчел – девочка, которая начнет гулить на иностранном языке.
Идея захватила Сару. Как же она раньше об этом не подумала? Усыновление ребенка Брайди (если это он) соединит ее с малышом, в которого она влюбилась с первого взгляда, и станет для его родной матери даром, навсегда избавляющим ее от тоски. Кроме того, малыш будет старшим ребенком в новом поколении Холлингвортов. Сара предполагала (позже Эдмунд это подтвердил), что по букве завещания мальчик считался бы первым наследником.
Но Эдмунд был против усыновления. Раз уж нам не суждено иметь своих детей, я предпочту остаться бездетным, говорил он, и свекровь его в том поддерживала, рассказывая истории, плохо закончившиеся для этаких милосердных благодетелей. Дальний родственник Портеров усыновил мальчишку, чтоб помогал на ферме, а тот закурил в сарае и сжег его дотла.
Шло время, Сара продолжала упрашивать, и теперь Эдмунд отмалчивался, что означало раздумье над устранением препятствий на пути к исполнению ее желания.
Часть вторая
31Винсент
Нижний Ист-Сайд, Манхэттен
1967
Ему исполнилось пятьдесят восемь, но память о событии в четырехлетнем возрасте была жива и мгновенно откликалась на звук, запах и вид вспыхнувшей спички, которой чиркнул сосед в вагоне подземки.
Это случилось перед Великой войной.
Было утро. Они с Лоло стояли у окна и, нетерпеливо ожидая завтрака, смотрели, как во дворе мать развешивает белье. Двор представлял собой заросшую сорняками узкую полоску земли, что разделяла зады двух домов. Он любил там играть.
И сейчас хотел бы оказаться во дворе, а не стоять рядом с сестрой. Набрал бы щепок, камешков и всякого мусора, из которых построил бы крепость. Большие мальчишки всегда ломали его крепости, но это неважно. На то они и большие, чтоб делать чего захотят. Все равно приятно, что его постройки привлекают внимание.
На столе лежал спичечный коробок. Лоло хотела его цапнуть, но он шлепнул ее по руке. В отсутствие родителей он оставался за главного. Отец был на работе, внизу мать взяла из корзины влажную простынь, встряхнула и, вынув изо рта деревянную прищепку, пришпилила к веревке, уже провисшей под тяжестью соседского белья.
Нельзя баловаться со спичками, предупреждали родители, но ему стало интересно, что будет, если одну взять и чиркнуть. Кроме того, хотелось щегольнуть перед Лоло. Она была на два года младше. Он звал ее Лоло, а она его – Тодди. Он забыл это свое прозвище, и когда много лет спустя она о нем напомнила, перед ним, сорокалетним мужчиной, сидевшим напротив нее за обеденным столом, возник образ девочки с пухлыми ручонками в ямочках и мягкими блестящими кудряшками. Она разыскала его по записке, обнаруженной в вещах матери. Он удивился, узнав, что ее настоящее имя – Алиса.
В ушах зашумела кровь, когда он медленно выдвинул коробочку из-под крышки с чеканным лицом индейца в перистом головном уборе и, просунув два пальца в образовавшуюся щель, вытащил спичку. К нему прижалась Лоло, сгоравшая от любопытства. Он ее отпихнул и осторожно провел красной головкой по темному боку коробка. Зашипело, восхитительно пахнуло серой, и спичка ожила. Лоло задохнулась от восторга. Обоих заворожило пламя, плясавшее у его пальцев, – желтое, потом голубое и опять желтое. Затем оно съежилось и превратилось в извилистую дымную струйку, вознесшуюся к потолку.
Он выглянул во двор – мать все еще занималась бельем. Это хорошо. Теперь она развешивала отцовские воротнички от рубашек, на что уйдет время. Он вынул вторую спичку и чиркнул головкой по коробку. Лоло сунулась вперед, и пламя едва не подпалило ей волосы.
– Не лезь! – Он оттолкнул сестру и зажег новую спичку. Пламя вспыхнуло и погасло. В комнате стоял сильный запах серы, от которого слегка горчило во рту. Вкус этот нравился. Он чиркнул очередную спичку, и тут ветерок колыхнул занавески. Казалось, тюль решил поиграть – подхватив огонь, перекинул его другой занавеске и обоям. Мальчик выронил коробок, высунулся в окно и позвал мать. Та обернулась, бросила воротничок и, подхватив подол, одним махом взлетела на крыльцо.
Он схватил Лоло за руку и оттащил от окна в огненном обрамлении. Пламя пожирало обои с узором из чайников, словно надумав вскипятить в них воду. В комнате, наполнившейся густым черным дымом, стало трудно дышать. Надо вывести сестру, но как отыскать дверь?
– Не реви, – сказал он ей и себе. Хоть бы она перестала вопить, и он смог бы подумать. Свободной рукой он нащупывал дорогу из комнаты: вот стол, рядом стул, вот диван, буфет, шкаф, ага, батарея, теперь вешалка, а вот и дверь, за которой (какое счастье!) была их мать. Он никогда не видел ее такой: выпученные глаза, взмокшее лицо, перекошенный рот. Она схватила Лоло в охапку и крепко взяла его за руку. Как хорошо, что он больше не главный.
По лестнице спускались бегом, он боялся упасть. Мать тащила его за руку. Миновали площадку.
– Горим! – кричала мать. – Пожар!
Соседи выскакивали из дверей, несли детей на руках, волокли вещи, давились в тесной прихожей и вываливались на улицу, крича, чтоб вызывали пожарную команду.
Запомнилось, как с железной лестницы дома напротив он наблюдал за происходящим. Пожарные размотали огромный белый рукав, подсоединенный к паровой помпе на задах повозки. Лошадей в шорах отвернули от огня. Рукав изрыгнул струю, которая через окно проникла в квартиру и наполнила ее водой, точно аквариум.
На ночь их приютили соседи. Впервые в жизни он отведал удивительный хлеб, называвшийся хала, который не резали ножом, но разламывали руками. Перед сном они переоделись! Ему дали рубашку и штаны под названием пижама. Штаны были великоваты, а шнурок на поясе все время развязывался. По дороге в клозет он руками придерживал штаны, чтоб не свалились.