Матрас с другой стороны кровати прогнулся. Лена задержала дыхание и еще крепче зажмурила глаза. Как только Сиопис устроился на своей половине, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь ее прерывистым дыханием.
Она плотнее закуталась в спальный мешок и пожалела, что забыла накинуть шарф. В раздевалке она была в таком смятении, что засунула его в шкафчик. После ее советов Константиносу она по глупости забыла взять с собой джемпер. У Лены начал замерзать нос.
Время шло. От соседа по кровати не исходило ни единого звука. Она помнила, как проснулась в перерыве между занятиями любовью в ту ночь и смотрела, как он спит, при свете не гаснущего солнца, проникавшего сквозь плотные шторы. Она была очарована. Ее папа храпел так громко, что мог разбудить всю улицу, а Константинос дышал беззвучно, и только вздымавшаяся грудь указывала на то, что он спит, а не умер.
Желание перевернуться и прижаться к нему так близко, насколько позволяли спальные мешки, было невыносимым.
Ее мозг не выключался. Мысли кружились, как карусель. Она больше не могла держать глаза закрытыми. Ей отчаянно хотелось, чтобы Константинос проснулся и сказал что-нибудь, что угодно, лишь бы нарушить пугающую тишину. Чем дольше тянулись минуты, тем больше образов прошлого мелькало у нее перед глазами, тем больше непроницаемые темные стены смыкались над ней и тем сильнее давили глыбы льда и снега, нависающие над ними. Удары ее и без того неровного бьющегося сердца сменились на пугающе рваный ритм, дышать стало почти невозможно.
Несмотря на все усилия, Константинос так и не смог уснуть. Он просто слишком остро ощущал Лену, съежившуюся на другой стороне кровати.
Он слышал каждый ее вздох, улавливал малейшее движение тела. Только сейчас, лежа в этом ледяном склепе, он по-настоящему понял, что она имела в виду, когда говорила, что тишина здесь особенная. Ничто не проникало сквозь толстые стены. Они были только вдвоем, отгороженные от всего мира.
Внезапно ее дыхание стало поверхностным и прерывистым. Что-то было не так…
А затем послышался слабый лепет, Константинос не узнавал ее голоса, это было похоже на… песню?
— Лена?! — Встревоженный, он повернулся. — Ты в порядке?
Она не ответила, просто продолжала петь, но на этот раз более отчетливо, позволив ему разобрать слова песни, которая вообще не имела смысла.
— Отплывает большой корабль, алле-оп, алле-оп… — Она сглотнула. — Алле-оп, алле-оп… — Еще раз. — Отплывает большой корабль, алле-оп, алле-оп, в последний сентябрьский день.
Инстинктивно он расстегнул молнию на спальном мешке настолько, чтобы освободить руки, чтобы обхватить ее и прижаться. Она не сопротивлялась. Из-под верха ее спального мешка высунулась рука и обхватила его.
Он поймал ее и крепко прижал к себе, так близко, как только мог; все это время она пела еще один припев странной детской песенки.
— Лучше? — спросил он, когда пение, наконец, стихло.
Она ответила сдавленным «Спасибо». Он сжал ее руку. Она сжала в ответ.
— Всегда так?
Лена покачала головой. У нее не было приступов паники с тех пор, как она в последний раз спала в иглу. В тот раз ей удалось щелкнуть выключателем, установленным сбоку от кровати, и в комнату проникло немного света, но приступ продолжался еще пятнадцать минут. На этот раз паника ослабла в тот момент, когда Константинос произнес ее имя и обнял. Так быстро с приступами паники не удавалось справляться даже матери…
— Спасибо, — повторила Лена.
Его руки напряглись, он уткнулся лбом в капюшон ее спального мешка.
Сердце Лены бешено заколотилось, а глаза наполнились слезами. Его объятия и сила его тела, плотно прижатого к ней, заставили ее почувствовать себя женщиной, тонущей в океанский шторм, которую подняли на спасательную шлюпку и осторожно направили в спокойные воды.
— Тебе, должно быть, холодно, — прошептала она, едва сдерживая слезы.
Константинос выбрался из своего теплого кокона, чтобы утешить ее.
Приступ прошел, и теперь ее переполнили другие чувства, удары сердца отдавались этим тяжелым рваным ощущением.
— Все в порядке, — сказал грек так беспечно, будто спать на глыбе льда для него не впервой.
Не выпуская руки Константиноса, Лена перевернулась, чтобы видеть его.
— Это не нормально. Ты простудишься.
Он поднял голову. Тусклое голубое освещение придало его резким чертам еще больше контрастности. Однако в его глазах было столько тепла, столько чувства, что Лена подалась вперед и обхватила его за шею. Его кожа была холодной, Константинос действительно замерз, пока утешал ее.
Лена не хотела выпускать его из объятий. Она хотела, чтобы он забрался в ее спальный мешок и поделился своим теплом.
— Тинос, ты замерзаешь.
Сердце Константиноса сжалось, когда он услышал, как Лена назвала его. Он судорожно вдохнул.
Кого он пытался обмануть? Чем больше он боролся с этой горючей смесью эмоций и желания, тем сильнее хотел ее.
Неужели он всерьез думал, что сможет прожить с Леной Вейр, не ведя постоянной борьбы с самим собой?
В ее глазах цвета расплавленного шоколада отражалось чувство — нет, не отвращения, — в них пылал огонь желания и что-то еще… Неужели он что-то значит для нее?
Константинос притянул Лену к себе и приблизил свои губы к ее губам.
Глава 10
Нежный поцелуй Константиноса растопил последний лед, которым Лена так усердно пыталась защитить себя.
В нем не было ничего от обжигающей страсти поцелуев, которыми они обменялись прошлой ночью, но чувства, которые грек вложил в него, заставили ее сердце биться сильнее.
Константинос слегка отстранился и поцеловал ее в нос.
— У тебя нос холодный, — хрипло сказал он, — я тебя согрею.
Действуя быстро, он расстегнул оставшуюся часть своего спального мешка, затем расстегнул мешок Лены и объединил их в один.
Лена обхватила его ладони — они были холодны как лед.
— Зарывайся поглубже, — настойчиво прошептала она, прижимая ладони Тиноса к своему животу.
Как только он последовал ее примеру, согнув колени настолько, насколько позволяла теснота объединенных спальных мешков для его высокого роста, Лена уткнулась лицом ему в шею и, заключив в объятия, начала поглаживать по спине, чтобы согреть.
Решимость, которую проявила Лена, чтобы вернуть ему тепло, тронули Константиноса. Каждое движение ее маленьких ладошек по его спине и плечам, соприкосновение их ног и бедер, горячее дыхание на его шее и подбородке — ее искренняя забота, — были красноречивее всяких слов. Константинос больше не сомневался, что он действительно что-то значит для нее.
Он не знал, дело в ее нежных прикосновениях или в этом поразительном осознании, что наполнило его грудь теплом, избавив от озноба, но его сердце словно оттаяло. Эта женщина, которая в скором времени подарит ему ребенка, больше никогда не будет ему чужой.
Константинос провел ладонями по ее спине, животу, бедрам, ягодицам, наслаждаясь мягкостью и завораживающей округлостью форм. Теперь он действительно мог почувствовать изменения, которые внесла беременность, эти перемены еще сильнее распаляли желание, которое постоянно горело в нем.
Он развернул ее на спину и устроился сверху, стараясь не придавить своим весом, насколько это было возможно в их тесном уютном гнездышке, и уставился на нее.
Лена скользнула ладонью по его затылку. Ее прикосновение обожгло.
— Так лучше, — прошептала она.
— Тебе тепло?
— Сейчас да. — Лена трепетно улыбнулась и, запустив пальцы в его волосы, притянула к себе и поцеловала.
Лена закрыла глаза и погрузилась в медленное, нежное слияние их губ. Ее и без того перегруженные чувства жадно впитывали новые ощущения — его вкус, запах, прикосновение щетины к ее лицу. Константинос раздвинул ее губы языком, и Лена застонала от наслаждения.
Той ночью между ними что-то изменилось. И в ней, и в нем. Лена знала, что он тоже это чувствует. Константинос открывался ей. Это звучало в его голосе, в каждом прикосновении, и она откликалась на это, как мотылек на пламя. Она была мотыльком и носила в себе его пламя с той ночи, когда они зачали ребенка.
Из-за тесноты, в которой они оказались, они не могли сорвать с себя одежду, Лена ничего не могла сделать, кроме как крепко прижать его к себе, обвить ногами за талию и упиваться все более глубокими поцелуями.
Она жаждала его прикосновений, отчаянно хотела ощутить его губы и руки на своей коже, Возбужденная плоть Константиноса дразняще прижималась к ее пылающему лону, посылая по телу такие острые ощущения, что она готова была заплакать от желания обладать им. О, как ей хотелось скинуть с себя одежду и ощутить его в себе! — Лена, я так сильно хочу тебя, — простонал он, прижимаясь к ней эрегированным членом, заставляя ее стонать.
Она обхватила его затылок и поцеловала со всей страстью, на которую была способна, и крепче прижалась к нему всем телом, показывая, как велико ее желание. Возбуждение грозило перерасти в раскаленную агонию.
— Я так хочу тебя, Тинос, — умоляла Лена, — пожалуйста!..
Никогда еще сердце Константиноса не билось так сильно. Возбуждение никогда не ощущалось так болезненно.
Он не просто хотел Лену. Она была нужна ему.
Плотная одежда, защищавшая их от морозов, оставляла мало места для движений, но достаточно для того, чтобы он мог ухватиться за пояс ее легинсов. Она приподняла бедра настолько, чтобы он мог снять их, а затем помогла ему стянуть его штаны, освобождая восставшую плоть.
Константинос дрожал, Лена тоже, но теперь не от холода…
Он страстно желал войти в нее, но сбившаяся в кучу одежда мешала их телам соединиться. Выбросив за пределы кокона все лишнее, Константинос, наконец, вошел в нее, с наслаждением скользнув в ее влажный жар. Удовольствие, словно разряд тока, пронзило все его существо.
— О да, — прошептала Лена, задыхаясь от возбуждения. — Пожалуйста, Тинос. Пожалуйста.
Скользнув рукой ей под бедра, он крепко сжал их и начал двигаться. Сплетая языки, они нашли ритм, который дал обоим то, в чем они нуждались, их страстные поцелуи перемежались вздохами