Глаза наполнились слезами, но Лена не позволила им пролиться.
— Боже, Тинос, ты не поверишь, но мое сердце чуть не разорвалось, когда на почте появилось первое сообщение от тебя. Не знаю, что я ожидала в нем увидеть… А потом, когда я обнаружила, что беременна от тебя…
Гнев покинул ее, осталось лишь горькое ощущение безнадежности. Лена обхватила живот и сделала шаг назад, свой первый шаг в сторону от него.
— Это все изменило, — просто сказала она. — Я была в ужасе от твоей реакции. Ты это знаешь. Но всегда оставалась какая-то маленькая частичка меня, которая осмеливалась надеяться, что, как только наш ребенок родится и ты, наконец, получишь подтверждение, что он твой, мы сможем хотя бы попытаться ради ребенка. Я знала, что это несбыточная мечта, и все же она оставалась, но теперь я знаю, что этому никогда не суждено сбыться. Ты этого не допустишь. Твое предложение…
Лена покачала головой и приказала слезам, которые уже жгли глаза, оставаться на месте еще немного.
— Это не просто оскорбление в мой адрес, но и оскорбление всего, что между нами было. Наш ребенок, возможно, и свел нас вместе, но то, что между нами было, — это нечто особенное. Ты сделал меня такой счастливой, какой я никогда не была, и я знаю, что сделала счастливым тебя. А теперь ты нас бросаешь. Ты бесхребетный трус.
Последнее слово было сказано шепотом, но Константинос почувствовал удар, словно его хлестнули колючей проволокой. Это только разожгло ярость, которая бушевала в его венах.
Медленно обдумывая, он посмотрел на часы, а затем снова перевел взгляд на ее бледное как полотно лицо.
— Мне пора, — сказал он с неестественным спокойствием, в котором отразилась вся горечь его гнева. Он не думал, что когда-либо испытывал такое отвращение к другому человеку. То, что именно Лена должна перевирать его же слова и поступки и обвинять его в неуважении, когда он проявлял к ней больше чертова уважения, чем к кому либо, приводило его в ярость, и то, что она сейчас стояла там с видом мученицы, только подливало масла в огонь.
Ее лицо исказила судорога сдерживаемых рыданий, но она вздернула подбородок.
— Хорошо.
— Думаю, будет лучше, если о покупке дома с тобой поговорит юрист.
В глазах Лены промелькнуло презрение.
— Держу пари, что так и будет.
Он посмотрел на нее с таким же презрением.
Лена имела воинственный вид.
— У тебя на примете есть посредник, чтобы я передала тебе все, что связано с ребенком?
— Учитывая, что ты не хотела, чтобы я знал о ребенке до его рождения, я удивлен, что ты соблаговолила спросить. — Положив телефон в карман, Константинос похлопал по нему. — Напиши мне. Но только о ребенке. Ничто другое меня больше не интересует.
Константинос покинул пентхаус, чувствуя, как пламя от презрения Лены все еще обжигает его кожу.
Лена смотрела из окна родительской кухни на птиц, которые чувствовали себя как дома на птичьем столе, который смастерила ее мама, когда Лена еще училась в школе. Ей всегда нравился их сад. Такие счастливые воспоминания! Если бы она достаточно сосредоточилась, то смогла бы увидеть, как они с Хайди отрабатывают стойки на руках и кувырки, каждая из которых полна решимости превзойти другую. Она предположила, что у них, в конце концов, была своя форма соперничества.
За спиной послышались шаги. На плечо легла теплая ладонь.
— Все в порядке, äiskling?[1]
Она прижалась головой к плечу мамы, и та поцеловала ее волосы.
— Все будет в порядке.
Она должна была быть в порядке. Ради ребенка. Именно ради ребенка она заставляла себя есть последние пять дней. Именно ради ребенка она съехала из пентхауса Константиноса и по настоянию родителей и сестры приняла решение остаться с ними. У нее не было особого выбора, когда отец вернулся из внеплановой поездки в магазин с раскладушкой, которая, должно быть, стоила дороже, чем приличная полноценная кровать, и переставил мебель в гостиной, чтобы она могла разместиться.
Они знали все. Как только Константинос уехал, она доплелась до спальни, кое-как оделась и попросила консьержа вызвать водителя, который отвез ее к семье. Ее намерение рассказать им только о ребенке, не вдаваясь в подробности, было таким же несбыточным, как и намерение никогда не влюбляться в Константиноса. Все вырвалось наружу. Единственные подробности, которые она им сообщила, касались самого зачатия. Признание принесло ей облегчение. Во многих других случаях повторное переживание всего этого только усиливало отчаяние. Она отдала сердце тому, кто этого не хотел.
У нее была замечательная семья. Все это время Лена знала, что они поддержат ее, но не понимала, насколько сильно нуждалась в их поддержке. В их любви. Что касается Хайди… Радость, сверкнувшая в ее глазах, когда Лена приподняла майку, чтобы она увидела живот, развеяла ее опасения, что это будет еще одним ударом для той, которая и так уже все потеряла.
Ей хотелось, чтобы сестра поделилась с ней силами. Она пыталась. Лена изо всех сил старалась сдержать слезы, пока не наступила ночь и дом не погрузился в сонную тишину. Она пыталась и сейчас наблюдала за кормлением птиц, пока образы двух маленьких девочек, занимающихся гимнастикой, продолжали мелькать перед наполненными слезами глазами.
Так много потерь! Так много боли…
— Мама? — прошептала она.
— Да, äiskling?
— Я скучаю по нему.
Когда хлынули слезы, Лена не стала с ними бороться, она крепко прижалась к маме, и вскоре ее джемпер стал мокрым от слез.
— Время всегда лечит, — только и сказала мама. Но Лена боялась, что ее сердце разбилось на слишком много осколков, чтобы когда-нибудь собраться снова.
Константинос допил скотч. Искушение налить еще было сильным, но он устоял. За последние дни он пил больше, чем обычно. Но не вина. По какой-то причине от запаха вина его начинало мутить. За ужином со старшим австралийским менеджментом ему пришлось дважды сказать официанту, чтобы тот не подливал вина в его бокал.
Он выпил больше скотча, чем обычно, только потому, что в груди было чертовски холодно и пусто. Он не мог понять, что с ним не так. И вот он здесь, в разгар жаркого австралийского лета, и не почувствовал от этого никакой радости.
Зазвонил телефон. Сердце заколотилось, как и при каждом звонке с тех пор, как он приземлился в Сиднее. Он понятия не имел, почему так. Константинос потянулся за телефоном. Сообщение от матери. На этот раз его сердце сжалось. Мама спрашивала, что купить Лене на Рождество. Как и большинство их соотечественников, семья Сиопис обменивалась подарками на Новый год, но его мама изучала, как это делают британцы, и узнала, что они обмениваются своими подарками, как и большинство греков, на Рождество. Его добросердечная мать хотела, чтобы Лена насладилась родными для него традициями.
Константинос тяжело вздохнул и все же потянулся за скотчем, сделал глоток, а затем отправил сообщение, которое должен был отправить родителям еще несколько дней назад, что Лена к ним не приедет.
Почему он откладывал это?
«Бесхребетный трус».
Он налил себе еще выпить, на этот раз чтобы заглушить презрение Лены.
Глава 14
После полуночной мессы со своими родителями Константинос сидел на террасе семейного ресторана, который был частью всей его жизни, и смотрел на звезды. Как он мог не замечать их раньше? Годы его становления прошли в горах Коса, в месте, куда стекались туристы, чтобы полюбоваться закатом, и он ни разу не поднял глаза вверх и не увидел того, что было над ним. Бескрайнее ночное небо.
Он сразу вспомнил их последний вечер в Швеции. Может быть, и Лена сейчас сидит и смотрит на небо…
Константинос не мог перестать думать о ней. Чем больше он старался, тем хуже получалось. И вот наступило Рождество, а она за тысячи миль отсюда, и ее молчание стало такой же глубокой пропастью, как расстояние между ними.
— Что ты здесь делаешь? — Его отец придвинул стул и сел рядом с ним.
— Смотрю на звезды.
Они долго сидели в тишине. Константинос всегда ценил это в отце. Он никогда не чувствовал необходимости заполнять паузы. Молчание не тяготило их.
— О чем думаешь, сынок?
Константинос попытался улыбнуться.
— Ничего такого.
Снова воцарилось молчание, затем:
— Из-за этой Лены?
В вопросе отца не было ничего злого, но все же его задело, что он назвал ее «этой Леной».
Вместо ответа он задал собственный вопрос:
— Почему ты и мама встали на сторону Тео?
Отец вздохнул.
— Тинос… Мы не вставали на чью-то сторону. Мы не могли. Вы наши дети.
Не было ничего, чего бы он уже не знал. Ничего, что, по правде говоря, нужно было объяснять. Но только после того, как Константинос услышал, как Лена так яростно встала на его сторону, он понял, насколько глубоко повлиял на него нейтралитет родителей, что им с братом пришлось чередовать Рождество и другие значимые события. Что Тео и Кассия по-прежнему поддерживали с ними близкие отношения.
Отец еще раз тяжело вздохнул, потянулся к его руке и сжал ладонь.
— Теодорос ужасно поступил с тобой. Я никогда не оправдывал этого. Если бы меня попросили выбрать между вами двумя, мне пришлось бы выбрать тебя, и я благодарю тебя за то, что ты не навязываешь нам этот выбор. Я знаю, тебе было тяжело, но, Тинос, пришло время это отпустить.
— Да, — согласился он, удивив их обоих. — Так и есть.
Отец снова сжал его руку.
— Кассия никогда тебе не подходила. Ты не был бы счастлив с ней.
— Знаю.
Отец удивился:
— Правда?
— Да. Кассия — эгоистка.
Он понял это благодаря Лене. В ней самой не было ни капли эгоизма.
— Так и есть, — согласился отец. — Вот почему она лучше подходит твоему брату.
— Они сводят на нет эгоизм друг друга.
Взрыв неожиданного смеха сорвался с губ Константиноса, но он быстро замер у него в горле, подхваченный взрывом чего-то другого, чего-то, что поднялось волной и пронзило его прежде, чем он смог найти в себе силы подавить это.