– Так что же ты аборт не сделала? – запальчиво спросила Женя, ей не понравилась эта история. – И вообще, зачем ты мне это рассказываешь? Наверное, когда ты Таню рожала, то не плакала.
– Женя, бог с тобой, какой аборт? После войны, когда полстраны было похоронено, аборты строжайше запретили. А говорю я вот зачем. Я поплакала по глупости, а потом нарадоваться не могла. Справились мы со всеми трудностями, а как бы мы жили без тебя? Смотри, какая ты выросла. Рожай и ни о чем не думай.
Но Сева с Софой ее уговорили. Женя поехала на Пироговку во второй мед к главному акушеру-гинекологу Москвы, профессору Краснову получать направление на аборт. Краснов, старый искушенный врач, с эспаньолкой, делавшей его похожим на пирата, осмотрев Женю, сел за стол и потер глаза.
– Деточка, это уже энный аборт. Я все понимаю – впереди диплом, потом работа. Я вижу: Институт биохимии, конечно же, диссертация. Но я тебе советую, даже прошу, не надо.
– Ну а как же? – дрогнувшим голосом проговорила Женя. – Вот у меня сейчас курсовая, зачеты, дипломная работа…
– А у меня рука не пишет.
Женя вышла в коридор и позвала Севу. Вдвоем они уболтали Краснова, и тот с тяжелым сердцем подписал направление.
В назначенный день, встав утром и собравшись, Женя обнаружила, что пропали ее единственные сапоги. Зима, в чем выйти из дома?
– Мама, что-то не могу сапоги свои найти, – Женя позвонила маме на работу. – Ты не видела? Мне же на аборт ехать.
– Спроси у папы, – сказала мама и разъединилась.
Женя удивилась, но позвонила папе.
– Па, мама сказала тебе позвонить по поводу моих сапог. Они пропали, а мне надо из дома выходить.
– Я их с собой взял. Они у меня здесь, на работе. – И папа повесил трубку.
– Сапог нет. Папа сошел с ума и унес их с собой. Мне выйти из дому не в чем, – сказала Женя Севе, уже полностью готовому.
– Да, ладно. У тебя полуботинки коричневые есть.
– Я зимой по снегу в ботиночках не пойду.
Они постояли, помолчали и, решив, что, раз уже она все равно беременна, то можно ни о чем не думать и не предохраняться, отправились в кровать.
Рожать ребенка в коммуналке не хотелось. На семейном совете было решено меняться. Все произошло молниеносно: Женя прочла объявление о срочном обмене квартиры на Басманной улице. Созвонились, и они с Севой поехали смотреть. Улица в центре города, приличный старый дом. Когда они зашли в подъезд, то на первом же этаже увидели табличку на двери «Юрий Левитан».
– Левитан здесь живет? Даже думать не надо, мы еще квартиру не видели, но мы ее берем, – сказал Сева.
Квартира им сразу понравилась, а жильцы заинтересовались их вариантом, им нужна была отдельная трехкомнатная квартира, они съезжались. Это было очень кстати, потому что надо было искать вариант и для соседки Ксении Ивановны, а так она получала комнату на Кутузовском проспекте. Все сошлось.
История о том, как Сева в Елисеевский ходил
Женя всегда любила рябчиков, просто с ума сходила от них и меня к ним приучила. Рябчики, уже приготовленные, продавались в Елисеевском. Стоили рубль. Денег у нас вначале никогда не было, и я подумал, зачем платить рубль за готового рябчика, когда наверняка можно купить свежую дичь. Пошли с Женькой в магазин «Охотник» на Сретенке, и там тушка рябчика стоила шестьдесят восемь копеек. Ясно, что шестьдесят восемь копеек и рубль – это колоссальная разница, так что мы начали покупать рябчиков, а также куропаток и перепелок, которых Женя любила уже просто до дрожи, в «Охотнике». Мы покупали птичьи тушки в огромных количествах, ощипывали их сами дома, и Женька потрясающе их готовила, выходило намного вкуснее, чем в Елисее. Не было ни одного застолья у нас дома, чтобы мы не подавали рябчиков. И ананасы. «Ешь ананасы, рябчиков жуй». Все друзья приходили, огромные столы мы им ставили, но главный любитель рябчиков был Палкер. Как готовим дома рябчиков, обязательно Палкер первым проклюнется. Я специально проводил эксперименты, его не приглашал, не говорил, что намечается очередной сабантуй, но он всегда приходил, ни одного раза не пропустил. Удивительный нюх у человека.
Очереди в Елисеевском были просто смерть. Например, ты хочешь купить колбасу. Вначале надо отстоять два часа очередь в колбасный отдел, где тебе взвешивают колбасу. Потом еще два часа в кассу, чтобы заплатить, и после этого тебе в мясном отделе выдают твою колбасу. То же происходит с сыром, который продается в молочном отделе, туда своя отдельная очередь. Я придумал – это моя личная интеллектуальная разработка – Женька только наблюдала. Я подходил к мясному отделу, но не в конец очереди, а в самое начало, и тихо ждал, когда какая-нибудь мадам возьмет то, что мне надо. Она взвесила нужный мне сорт колбасы, и продавщица ей говорит: рубль семнадцать. Теперь я знаю, что у меня впереди очень много времени, потому что пока еще мадам отстоит в кассу, а если ей еще и сыры нужны, то и в молочный отдел, пройдет не меньше двух часов. Я иду в кассу, там, разумеется, очередь и все злые.
– Мне надо доплатить две копейки. Можно? – вежливо спрашиваю у граждан в очереди.
– Две копейки, что за вопрос? Проходите, молодой человек. – Меня всегда пускали без очереди.
Теперь у меня есть чек на две копейки. Имея чек на руках, я шел в другую кассу. Елисеевский – магазин огромный, народу тьма тьмущая, поэтому никто понятия не имеет, кто я и откуда.
– Мне надо доплатить, – говорю и показываю чек, никто же не видит, что он на две копейки. И меня тоже пускали без очереди. Здесь я платил, соответственно, рубль пятнадцать. Имея эти два чека, я мчался в мясной отдел и давал их продавщице. Взвешенный и завернутый кусок колбасы с биркой «1 рубль 17 копеек» лежит и дожидается, когда его заберет покупатель. У продавщицы перед глазами проходит такое количество людей, что она, конечно, понятия не имеет, кто и когда этот сверток взвесил.
– Почему два чека? – спрашивает продавщица.
– Ну, так получилось, – отвечаю и виновато улыбаюсь.
Она мне отдает сверток на рубль семнадцать, и мы с Женькой выкатываемся из магазина. Я никогда не оставался проверить реакцию той покупательницы, которая не обнаружит свою покупку, хотя Женя мне и предлагала. Все это, однако, занимало час времени, ведь надо было продираться сквозь толпу. Но часа три мы экономили. Годами это делалось, но только в Елисеевском, потому что там миллион касс. Ни разу не было осечки. Я и водку так покупал, но за водкой надо было все равно стоять в очереди, там могли и убить. Но в кассу я не стоял никогда. Вначале в одну без очереди подходил – две копейки, потом в другую – выбивал остаток цены.
История о том, как Сева Женю водил в «Арагви»
Очереди в «Арагви» были страшные. А рядом с «Арагви» в угловом здании было кафе «Отдых». И я подумал, что надо пойти проверить, может быть, они как-то связаны между собой. Захожу, спрашиваю:
– Какое у вас меню?
– У нас кавказская кухня, – отвечают мне.
– Почему вдруг кавказская кухня?
– А у нас общая кухня с «Арагви». – Это-то мне и надо было знать.
Пока Женька стоит в очереди в «Арагви», я решаю остаться здесь, в кафе «Отдых». Сдаю одежду, сажусь за столик – и минуты через две-три поднимаюсь пройти в туалет, еще до заказа. На самом деле, ищу, где у них кухня и, конечно, нахожу. Все непросто: лестницы какие-то, подниматься надо, спускаться, но в результате попадаю в общую для кафе и ресторана кухню. Прохожу через кухню и оказываюсь в зале «Арагви».
Сразу иду к гардеробщику, и он, разумеется, думает, что я давно здесь сижу, я же без верхней одежды, а на улице зима.
– Ко мне жена пришла, хочу ее ввести, – говорю.
Открывают дверь, зову Женю. Она начинает раздеваться.
– Повесьте на мой номерок, – шарю по карманам, – ой черт, а номерок у Сережи остался. Ладно, возьмем новый.
Он вешает ее пальто, и мы идем в зал. Теперь надо уговаривать метрдотеля, чтобы нам дали столик. Так мы ходили раз пятьдесят, никто никого не узнавал, такое там количество народа. Так начиналось в молодости. А через годы уже бывало так: иду я летом по Столешникову, не собираюсь даже идти в «Арагви», вдруг распахивается дверь, гардеробщик отодвигает очередь в сторону.
– Заходите, – мне, а очереди: – У него заказано.
История о том, как Сева попал в психушку
Я работал тогда в Институте экспериментальной биологии на «Соколе». После окончания рабочего дня мы спирт всегда употребляли. Как-то раз выпили спирту на троих с моим непосредственным начальником, доктором медицинских наук и лаборантом. Выпили и пошли домой. Заходим в метро. На «Соколе» есть переход прямо над проходящими поездами. Когда мы там проходили, я по пьяни предложил им поспорить со мной на интерес.
– За бутылку водки готов сейчас с виадука прыгнуть на крышу поезда, а оттуда на платформу. Не хуй делать. Акробатом для этого не надо быть.
Они тоже пьяные были, так что идея их заинтересовала. Поспорили. Я дождался, когда пришел поезд, прыгнул на крышу вагона, оттуда вниз – и сразу попал в объятия мента. Я его не увидел сверху и угодил прямо на него. Он меня тут же схватил в обнимку и потащил в ментовку. Научные сотрудники, с которыми я спорил, пропали, конечно, сразу. Менты в отделении были, к моему удивлению, настроены серьезно.
– Это был суицид? Мы вызываем бригаду психиатров, пусть они с тобой разбираются, мы с тобой возиться не хотим. Можешь ничего не говорить, нам твои рассказы неинтересны, вот приедут врачи, им и расскажешь, – говорят они мне.
Приехали врачи, молодые ребята, совершенно вменяемые на первый взгляд. Я им рассказываю, как все было на самом деле. Они, в свою очередь, никакой симпатии и понимания не проявляют.
– Все, доигрался. Поедешь как миленький в Ганнушкина. Оформляем тебя как суицид, – говорят.
Под охраной отвели меня в машину и доставили в психушку, где поместили в наблюдательную палату. Вкололи аминазин, все как надо. А там, в палате, со мной одни ебанько, да какие! Боялся, что убьют.