– Вот эта.
– Обалдел, да? При таком мужике. Что я могу сделать? – изображаю я недовольство, хотя сам безумно рад такому повороту событий.
– Мы поспорили, – нажимает Лелик.
– Ладно.
Такое счастье раз в жизни бывает. Я к ним. Лелик держится сзади на почтительном расстоянии, чтобы лучше видеть всю картину, ну и чтобы не получить в случае чего по морде заодно со мной. Я объяснил Барбосу в трех словах, в чем дело.
– Все сделаем, – отвечает Барбос.
Бабу никто не спрашивает даже, что она по этому поводу думает. Но она все слышала и в принципе ей забавно, почему нет. Барбос меня хватает за грудки.
– Пойдем отойдем, разберемся в сторонке! – кричит он страшным голосом.
Я его отпихиваю, он меня. Так мы толкаемся какое-то время. Лелик в ужасе, потому что Барбос – здоровый парень. В конечном итоге я Барбоса посильнее отпихнул, он отлетел в сторону, повернулся и ушел вниз по улице. Я беру даму за ручку и завожу ее в подъезд. Постояли там пять минут, я постучал ногой по двери, как будто у нас с ней что-то происходит. Знаю, что Лелик стоит рядом и слушает.
– Ну пока, – говорю я ей. – Спасибо. Барбос тебя ждет у «Арагви». Постой здесь еще немного, пока мы отойдем.
Она смеется, розыгрыш получился хороший.
Выхожу к Лелику, он дежурит у подъезда.
– Ладно, ты выиграл. На тебе сто рублей, – говорит.
С этими деньгами мы поехали на ипподром, где они были проиграны все подчистую.
Лелик был под впечатлением лет пять потом, всем, кому возможно, рассказывал: «Сева совсем сумасшедший. Этот здоровый мужик, а Сева его так пихал, что тот просто отлетал к стенке. Чуть витрину не разбил».
Все-таки Барбос – актер, сыграл хорошо. Он потом смеялся: «Надо же, чтобы так повезло человеку». Но в принципе я знал, что обязательно кого-нибудь встречу на Горького.
А Лелик спился, конечно, в итоге.
История о том, как Сева в баню ходил
– А куда ты собираешься? – спрашивает меня Женя.
– Я в ВМР.
ВМР – высший мужской разряд Сандуновских бань – это было лучшее место в Москве из всех мест, где можно культурно отдохнуть. У меня на баню из семейного бюджета уходило три рубля. Восемь копеек за вход, которые мы не платили, потому что у нас не было билетов. Простыни мы не брали, веники мы не брали: веники мы пиздили у других посетителей бани, простыни – у банщика. Три рубля уходило только на чаевые банщику и пиво, а пиво стоило двадцать копеек бутылка. Ходили мы в баню раз в неделю в течение многих лет.
Очередь в «Сандуны» была больше, чем в «Арагви». Люди, которые хотели попасть к открытию в восемь часов утра – утром самый лучший пар, – занимали очередь с четырех. Мы никогда не ходили в такую рань, но все равно в очереди надо было стоять часа два с половиной. Но мы же не будем в очереди стоять, и я нашел задний вход, со двора, через помещение бассейна. Мы потом пользовались этой дверью, когда сразу из парной через бассейн выбегали во двор и в снег.
В молодости, когда мы только начинали ходить в баню, я заходил внутрь без верхней одежды, которую оставлял у ребят, ждавших меня у входа. Находил место и договаривался с банщиком, что мы здесь сядем, подмигивал ему, показывал, что мы очень хорошие клиенты. Это шестидесятые, десять копеек считались деньгами, поэтому он с нас четверых имел чаевых полтинник – и был более чем доволен, так как обычные посетители, пришедшие по билету, не давали ему чаевых ни копейки. Найдя место, я спускался вниз по центральной лестнице: вот, ко мне еще люди пришли. Их пропускали. Здесь же гардероб, они сдавали одежду, мою заодно тоже, и мы поднимались наверх. А потом, уже с годами, мы стали проходить, просто отстраняя людей в очереди – и нас пропускали, потому что рожи наши примелькались и нас все знали. Но это лет через десять, а первые годы приходилось пробираться разными путями.
Нас всегда было четверо: я, Марат, Игорь и Антон. И всегда кто-то напивался: или Игорь, или Антон. Только кто-то один. Мы с Маратом никогда, и Игорек с Антоном вместе тоже никогда. Или тот, или другой, и заранее угадать было нельзя, никакого алгоритма не существовало. Пива мы выпивали неимоверное количество, и у нас с собой всегда был спирт, кто ж без спирта в баню пойдет? На четверых литр спирта в колбочке. Парились в парной, потом выходили в предбанник, заворачивались в простыню. Из тебя прет пар, ты весь в облаке, удовольствие ни с чем не сравнимое. Банщик тебе дает бутылочку холодных «Жигулей», заглатываешь ледяное пиво, ну а после этого извлекается нехитрый скарб: колбаска, сыр, рыбка – и разливается spiritus vini исключительно rectificatus.
Мы раз по семь парились, очень жестко, по-настоящему, я всегда приходил домой исхлестанный. Игорь любил из парной прыгнуть в ледяную ванну, а мы – в снег. Обтерлись снежком, опять на пять минут в парную, но уже не паримся, а так просто, отойти от холода. «Париться» – это сидеть долго, пот из тебя течет, и веником себя хлещешь. После этого в бассейн, долго плаваем.
В семьдесят втором году появился новый пространщик, татарин Володя. Молодой, месяц как из армии, здоровый, красавец. В «Сандунах» было заведено: сдаешь свое грязное белье – я всегда сдавал – и тебе к концу приносят его чистым и выглаженным. Мы ему сдаем одежду, и я спрашиваю: «Выпить хочешь?» – «Нальете, выпью», – отвечает пространщик.
– Но у нас спирт.
– Мне безразлично.
– Так ты чистый будешь пить или разбавленный?
– Мне безразлично.
Тонкий стакан, двести пятьдесят – ставлю и скобочкой лью спирт. Жду, когда он скажет: «Хватит». Спирт чистый. Он молчит. Я ему налил заподлицо – все двести пятьдесят грамм. Себе разлили по чуть-чуть. Он берет стакан – и двести пятьдесят умерло. Мы на него во все глаза смотрим, ждем, когда он упадет. Двести пятьдесят спирта – это семьсот водки, залпом. Ему ничего.
– На, возьми закусить.
– Спасибо, мне не надо. – Володя понюхал руку.
Дальше мы за ним наблюдаем. Ждем, когда же он свалится, ведь он работает, и жара, пар, а у него ни в одном глазу.
После фильма «Ирония судьбы» вся Москва стала ходить в баню 31 декабря. Ужас что творилось! Мы-то всегда ходили, мы всегда провожали старый год в бане. Часто я возвращался домой пьяный, и бывали годы, когда Новый год я встречал в койке, не мог проснуться. Женя не злилась, она относилась к этому как к восходу солнца: не будешь же злиться на восход солнца?
История о том, как Сева писал письмо Пельше
Ходил я в баню уже довольно долго, все ко мне более-менее привыкли и знали меня, но все-таки пока менее, чем более. И так получалось, что банщиком у меня все время был Петя Петушок, Петя Яковлев. И как-то он понял, что хоть и пьем мы не по-детски, но видно: люди приличные. И он выбрал меня по непонятным причинам из нашей четверки в свои конфиденты. Рассказывал, что с женой расстался, она ушла. Мать его умерла. Они живут в одной комнате в коммуналке – отец, он и сын. И сын время от времени его бьет.
– Как напьется, так меня и бьет, – жаловался Петя. А Петя был маленький, щуплый, с цыплячьей шеей. – Квартиру не можешь помочь получить? – вдруг спрашивает он меня.
Я ему рассказывал, что я – адвокат, вот он и обратился.
– Квартиру можно получить. Но это под силу только очень обеспеченному человеку. А вы, простите, банщик, – отвечаю.
– У меня есть деньги, – говорит Петя.
Петя быстренько организовал достархан, поставил выпивку и закуску. Ребята умирают от смеха, выпивают и едят на халяву. Я им делаю страшные глаза, чтобы не встревали в беседу.
– Биографию надо узнать получше для этого. Расскажите биографию свою, может, удастся найти какую-то зацепку. Вы воевали? – спрашиваю.
Выяснилось, что во время войны Петя был на Дальнем Востоке, где боевых действий вообще не велось, и служил на интендантском складе. В процессе перекрестного допроса обнаружилось, что тушенку и сгущенку он продавал на черном рынке.
– Но все равно, ты же воевал.
– Да, – неуверенно сказал Петя.
– Я выясню, узнаю все в Моссовете и в следующий раз, когда приду, тебе расскажу.
И забыл я о нем.
Только когда в следующий раз пришли, как увидел его – так и вспомнил. А он нам уже отдельный кабинет подготовил.
– Ну как? – спрашивает.
– Все отлично, дело идет. У тебя бумага есть?
– У вас что же, нет бумаги в портфеле? Вы же адвокат.
– Я без бумаг сегодня. Был на совещании, а туда нельзя с бумагами заходить. Секретно. Достань бумагу, ручку. Будешь сейчас прошение писать.
– А это точно сработает?
– Железно. Все уже договорено. Пиши, я диктую: «Председателю партийной комиссии при ЦК КПСС товарищу Пельше Арвиду Яновичу.
Уважаемый Арвид Янович!
Вам пишет ветеран войны Петр Яковлев. Живу в коммунальной квартире в одной комнате с отцом – ветераном Первой мировой…»
– Не воевал папа, – оторвался от бумаги Петя.
– Ты пиши: «С ветераном Первой мировой. Весь советский народ с радостью встречает годовщину победы над фашистской Германией. А закончил я войну на Дальнем Востоке в 1946-м, принимал участие в разгроме милитаристской Японии». Понимаешь, зачем про сорок шестой год пишем? Даем Пельше таким образом возможность успеть к юбилею. Пиши дальше: «Я ветеран. Меня гоняют из инстанции в инстанцию, а у меня раны, я потерял здоровье на войне. Я простой советский рабочий». Ведь ты же банщик, значит, рабочий, не служащий, правильно? Пиши дальше: «Надеюсь на ваше политическое чутье и партийное чувство справедливости. С надеждой, Петр».
– Это письмо для вида, для соблюдения формы, а на самом деле все уже делается. Тебе придет ответ из Моссовета. От Пельше самого ответ не придет, будет письмо именно из Моссовета. Когда получишь письмо, идти туда не надо. Вначале надо будет решить денежный вопрос, уже после этого пойдешь в Моссовет. Вот мой телефон. Получишь ответ – звони.
Через месяц-полтора звонит Петя: приходите срочно.
На этот раз я пошел один. Петя мне показывает письмо из Моссовета: «Вам выделена двухкомнатная квартира. По всем вопросам обращайтесь в кабинет № 117». Надо же – сработало, даже проверять ничего не стали!