– Где мои туфли? – зловещим голосом спросила я.
– Что? Что случилось? Что ты здесь делаешь?
– Я спрашиваю, где мои туфли?
– Какие туфли? О чем ты говоришь? Как ты адрес узнала?
– Туфли, которые я тебе купила. Где они?
– Господи, ты совсем с ума сошла? Какие туфли, я не понимаю, о чем ты говоришь.
Я повернулась и зашла на кухню. Лера стояла у окна и смотрела на меня настороженно, готовая, если что, к обороне. На плите в большой кастрюле варился суп, оттуда торчали куриные ноги. Сева, следовавший за мной по пятам, по моему лицу понял, что сейчас что-то может произойти – или я выхвачу курицу за ноги, или схвачу кастрюлю с кипящим супом.
– Подожди! Ничего не делай! Туфли – да, да, понял. Туфли. Минутку подожди. Только я тебя очень прошу, отойди от плиты. Вот иди, встань сюда. Лера, принеси туфли, те, в которых я пришел.
Лера с недовольным видом удалилась.
– Я тебя прошу, держи себя в руках. Успокойся, – повторил Сева.
Лера вернулась через минуту с туфлями, Сева отдал их мне. С туфлями в руках я вышла из квартиры и спустилась вниз. Таксист ждал около машины, опершись на капот. Увидев меня, он открыл дверцу.
– Вот! – Я подняла руку и победно потрясла туфлями.
– Что это? – Таксист отступил на шаг назад.
– Мои туфли!
В машине я немного успокоилась. Хотя меня и трясло, я была довольна. В зеркало заметила, что водитель посматривает на меня с сомнением, как на сумасшедшую. А вдруг наброшусь на него сзади и укушу? Надо было объясниться.
– Эти туфли я купила мужу. Это мои туфли.
Водитель по-прежнему не понимал и продолжал таращиться на меня.
– А он в них пошел к любовнице. В моих туфлях.
– А-а, ну теперь понятно. Так вы их пошли и забрали. Здорово. Правильно сделали. – Он одобрительно покивал в зеркало.
В тот же вечер Сева позвонил и сказал, что идет домой. Я собрала его вещи в два чемодана, покидала носки и трусы в спортивную сумку и поставила все у двери. Когда он пришел, сказала ему, что между нами все кончено, что он свободен и может делать, что ему угодно.
– Я тогда пойду к матери на Пушкинскую.
– Делай, как считаешь нужным, ко мне это больше никакого отношения не имеет.
Первого апреля выпал снег и с редкими перерывами шел до конца месяца. На улице намело сугробы, какие не всегда бывают и в январе. Иногда температура поднималась немного выше нуля, выглядывало солнце, но снег продолжал падать. Стояла зима.
– Я вчера стояла у окна, смотрела на снег. Удивительно, долго-долго, очень медленно сверху падали отдельные снежинки, а не хлопья, как обычно. Так в мультфильмах рисуют. А может быть, мне это приснилось все, точно не могу сказать, – говорила я Галке Зервас, она обожала толковать сны. – К чему бы это?
– Отдельные снежинки – к приятному времяпрепровождению с любимым человеком, – прыснула она. – Это не я, это народ так говорит.
Сева позвонил, когда я была на работе. К телефону подошла Лёля. Он сказал, что попал в больницу, в очень плохом состоянии, у него подозрение на эхинококк в печени. На дочь это сообщение впечатления не произвело.
– Эхинококк – это смертельное заболевание. Говорят, надо делать операцию, может быть, придется удалять часть печени. Передай маме, что я умираю. Пусть придет проститься.
– Ладно, я передам.
Повисла пауза.
– Ну, пока, что ли? – довольно нетерпеливо спросила Лёля.
– Это все, что тебе есть сказать умирающему отцу? Доченька, ведь я твой папа. Может быть, придешь навестить меня?
– Ты, наверное, забыл, что я учусь в медицинском? И что такое эхинококк, я прекрасно знаю. Мог бы придумать что-нибудь поумнее. Ты бы еще сказал, что тебя муха цеце укусила.
Он не выдержал и рассмеялся, потом посерьезнел.
– Дура! Я, наверное, заразился в Узбекистане. Я только что вернулся оттуда – я же мотаюсь как проклятый по всей республике, зарабатываю нам всем деньги, и вот какое ко мне за это отношение!
– Ну и какая связь?
– Когда находишься в южных регионах и употребляешь готовую пищу или воду, стоявшую открытой какое-то время, то не исключен вариант, что в нее со сквозняком может попасть пыль, содержащая яйца эхинококка. Если ты внимательно прочтешь свои учебники или того же Вилли, которого я тебе давал, то увидишь, что в воду яйца эхинококка попадают с калом животных. А там все стены саманные, знаешь, что это такое? Это солома, смешанная с навозом. Так что пить сырую воду опасно во всех отношениях.
– Зачем же ты пьешь?
– А что делать? Ты приезжаешь весь потный, тебе предлагают воду – не буду же я спрашивать, кипяченая она или нет. Это Восток – отказаться от угощения нельзя.
Конечно, я поехала к нему в больницу – прощаться с умирающим. Вначале я категорически не хотела. Он сказал, что лежит в больнице на шоссе Энтузиастов. Я сразу высчитала: шоссе Энтузиастов совсем недалеко от Перова, значит, он от нее туда попал. А мне говорил, что живет у матери.
– Ты обязательно должна пойти. А что, если все серьезно? Как ты потом будешь жить? – сказала мне мама.
Всю жизнь она Севу не любила, но теперь, когда запахло разводом, вдруг испугалась, что под сорок лет я останусь одна.
Больница располагалась в лесопарковой зоне, от метро надо было еще проехать на троллейбусе. Справочная в вестибюле уже была закрыта, и я спросила в гардеробе, где Севино отделение.
– А вам какая палата?
– Семьсот тридцать вторая.
– Это на седьмом этаже, слева по коридору. – Гардеробщицы как-то странно переглянулись и осмотрели меня с интересом.
Когда я вошла в палату, Сева лежал на кровати, облокотившись на локоть. У него в ногах сидела Лера. «Вот почему гардеробщицы внизу переглядывались. Она наверняка тоже спрашивала про ту же палату и пришла незадолго до меня. Им же делать нечего, они все про всех знают, все им интересно», – пронеслось у меня в голове.
Увидев меня, Сева приподнялся и сел.
– А вот и Женя пришла, – сказал он и как-то дурашливо засмеялся.
Он взял с кровати камеру «Полароид» и тут же меня сфотографировал. Мигнула яркая вспышка, и я на секунду зажмурилась. Из аппарата сразу же выпала фотография. Лера протянула руку и выхватила снимок еще до того, как Сева успел его взять. Она посмотрела на изображение и засмеялась: «Ну и физиономия же у нее! Как ворона рот раскрыла!»
Не обращая на нее внимания, я подошла к тумбочке в изголовье его кровати и достала из сумки судочки с домашней едой.
– Сева, ты не возражаешь, если я немного приоткрою окно, здесь стоит неприятный запах дешевого парфюма и лака для волос. – И, не дожидаясь ответа, открыла окно. Ситцевые больничные занавески затрепетали под порывом ветра. – О, свежий воздух. В любом случае, мне кажется, нашей маленькой подружке пора домой.
Лера с перекосившимся лицом вскочила с кровати.
– Это я-то маленькая? Да я выше вас на голову! Ей мой запах не нравится? Что ты, кроме «Мажи Нуар» и «Клима», нюхала в своей жизни?
Лера хотела еще что-то сказать, но вместо слов из горла у нее вырвался клекот. Она кинулась вперед, схватила с тумбочки мою сумку и выбросила ее в окно. Сумка, выписывая круги в воздухе, спланировала с седьмого этажа вниз, освобождаясь в процессе полета от содержимого. Сева и я, перегнувшись через подоконник, в молчании следили за ней глазами, пока сумка не плюхнулась на землю. Лера, ухая как филин, истерически хохотала у нас за спинами.
В палату вошел Севин сосед по палате, небритый мужчина в больничной пижаме, и, замерев, с изумлением наблюдал за развернувшейся перед ним картиной.
– Ах ты дрянь!
Сева в бешенстве подступил к Лере и начал ее душить. Мужичок в пижаме бросился к Севе и попытался разжать его пальцы, сомкнувшиеся на Лериной шее.
– Что ты, что ты, успокойся! Отпусти!
Сева с силой тряханул Леру, кинул ее на кровать и уже занес кулак для удара, но так и замер с поднятой рукой.
– Ну же, бей! Бей! Не можешь? Потому что ты не мужик!
– Еще мараться об тебя. Пошла вон. Давай, давай, пока я тебя в окно не выбросил.
Я во время этой сцены застыла в ступоре, но наконец очнулась и вышла из палаты. Забрала пальто из гардероба и, выйдя во двор, на глазах у пациентов и посетителей больницы, с интересом наблюдавших за мной, принялась собирать свои вещи, утонувшие в грязном раскисшем снегу. Прежде всего подобрала намокшую сумку, потом нашла паспорт, кошелек и косметику. Через несколько минут Сева в больничной пижаме и в тапочках, высоко поднимая ноги, потрусил ко мне от крыльца.
– Все нашла? – спросил он.
– Ключей нет.
Переступая по снегу своими длинными, как у цапли, ногами, Сева сделал несколько кругов по поляне.
– Сева, не сходи с ума, ты почти голый, а на улице минусовая температура. Еще подцепишь воспаление легких. Возвращайся в палату. Мне не нужны подобные проявления верноподданнических чувств.
– Нашел! – Он поднял с земли связку ключей.
– Клянусь тебе, я понятия не имел, что она заявится. У меня с ней все кончено, бесповоротно. Я вообще не понимаю, как она узнала, что я в больнице.
Пошел снег. Губы у Севы посинели, зубы выбивали мелкую дрожь. Глядя на него, дрожащего от холода, с мокрым лицом – были это слезы или растаявшие на щеках снежинки, я сказать не могла, – я не испытывала ничего: ни сочувствия, ни злости, ни даже стыда за пережитое унижение. Только усталость. Мне хотелось поскорее остаться одной. Я проводила его до лифта, но подниматься в палату отказалась, несмотря на все его просьбы.
– Мы уже достаточно развлекли больничную общественность, обойдутся как-нибудь без второго акта.
Чтобы выйти на шоссе к остановке троллейбуса, надо было пройти через парк. «Сон-то вещий был. Приятно провела время с любимым человеком, ничего не скажешь», – думала я. Из-за деревьев вышла поджидавшая меня Лера.
– Ну, навестила? – спросила она с издевкой. – Все подобрала, ничего не потерялось? Я видела, как вы там вдвоем ковыряетесь в грязи.
– Да, все свое нашла и еще кое-что взяла на всякий случай.