Семидесятипятилетие было как-никак круглой датой, тем более что она в первый раз звала к себе людей на новую квартиру на Преображенку после того, как Женя с семьей переехала на Басманную. Были созваны все родственники, даже те, с которыми она уже практически не общалась. Елизавета Львовна, засучив рукава, встала к плите. Женя понимала, что маме хочется показать всем, и себе в первую очередь, что у них все в порядке. История с Лерой, которая, конечно, стала известна Елизавете Львовне, пусть и не во всех подробностях, здорово потрепала их семью.
– Что ты так наряжаешься? Не в Большой же театр идем, а к бабушке. Смотри, что я решила надеть. Ну-ка, подвинься. – Лёля встала рядом с Женей, потеснив ее плечом.
Женя посмотрела на отражение в зеркале и прыснула – дочь нацепила на себя грузинскую кепку-аэродром, которую Севе подарили друзья-художники.
– До чего же ты стала похожа на отца, особенно в этой кепке. Но ты посмотри на себя! Ты уже на голову меня выше!
Раздался телефонный звонок, Женя подняла трубку, ожидая услышать Севу, он знал, что они идут сегодня вечером к маме. Это был Реваз.
– Женя? Есть очень нехорошие новости.
– Что случилось? Что-то у тебя со здоровьем?
– Сабу арестовали. – Он звал Севу по-грузински, Саба.
– Подожди секунду, я подойду к другому телефону.
Взяв трубку в спальне, она убедилась, что дочь точно не подслушивает у аппарата в коридоре, и только потом тихо спросила:
– Реваз, ты здесь?
– Их арестовали в аэропорту. В Тбилиси.
– Он что, подрался с кем-нибудь? За хулиганство?
– Мне трудно сказать. Но, думаю, это по экономической теме. Точнее сейчас ничего не могу сказать. Я сам пока ничего не знаю. Но они взяты под стражу и находятся в Управлении внутренних дел, это как у вас на Петровке, тридцать восемь.
– Господи, что же делать?
– Пока ничего не делай. Я тебе позвоню.
В комнату заглянула дочь.
– Ма? Мне кажется, там у тебя хачапури подгорает в духовке.
Женя сидела не двигаясь на краю кровати с трубкой в руках.
– Что-то случилось? Кто это был?
– Да так, не важно. – Женя замялась, не зная, что придумать.
– Она, что ли, звонит? Что, опять все по новой пошло? Тебе еще не надоело?
– Нет, нет, что ты, это Реваз звонил. А там все кончено. Да она и не звонила сюда никогда.
– Угу, не звонила, конечно. – Лёля пожала плечами и, развернувшись на каблуках, вышла.
– Она звонила тебе? Ты разговаривала с ней? Когда? – Женя встала и пошла за ней на кухню.
– Не то чтобы разговаривала. Зимой, ты еще в клинике была. Она позвонила и попросила отца к телефону. Я сразу поняла, что это она, голос такой противный. «Его нет дома», – отвечаю, а она говорит: «Передай ему, пожалуйста, что звонила Валерия». Смотри, из духовки уже дым пошел!
Женя засуетилась у плиты. Хачапури почти не подгорел.
Делать нечего, надо было идти к маме на день рождения. Они поймали такси и поехали. Елизавета Львовна была возбуждена, много смеялась, блестела вдруг поголубевшими глазами. Женя уже давно не видела ее такой молодой и счастливой. Гости пили шампанское, смеялись.
В конце вечера, когда все ушли, она рассказала дочери и маме об аресте Севы. Елизавета Львовна охнула и села на стул.
– Я всегда знала, что этим в результате все закончится. Что же теперь с нами будет? – Она с трудом сдерживала слезы.
Лёля вынула из своей сумки пачку сигарет и закурила.
– Ты куришь?! – в один голос вскрикнули Женя и Елизавета Львовна.
– Господи, можно сейчас не причитать по поводу моего курения?! Больше говорить не о чем, что ли? Ты думаешь, это серьезно, ну, арест и вообще?
Она глубоко затянулась и закашлялась, так что на глазах выступили слезы.
– Сколько времени ты куришь? Когда ты начала? По крайней мере, это ты мне можешь сказать?
– Не знаю, год назад, наверное. Когда нас в морг повели в первый раз, и там так воняло, ужас. Мы все сознание потеряли, и нас на воздух вывели, подышать. Кто-то из старшекурсников дал нам сигареты, сказал, что это помогает. Но ей-богу, какая сейчас разница? Когда дома все курят, по-моему, только логично, что и ребенок начнет курить. Ты помнишь, что отец вот в этой самой комнате так накуривал своими тремя пачками в день, что у меня глаза начинали слезиться? А когда я чуть-чуть приоткрывала форточку, он всегда ястребом кидался закрывать, чтобы ему не дуло.
– Он боится сквозняков, у него слабое горло, – автоматически ответила Женя.
Несмотря на то что она рассказала матери и дочери про арест и они обсуждали сейчас эту новость, у нее все равно было ощущение нереальности происходящего.
– Так что теперь, мама?
– Реваз сказал, что мне надо приехать в Тбилиси. Я ему ответила: «Ну да, конечно», – а сама не верю.
– Не веришь во что?
– Я не верю, что мне надо будет лететь в Тбилиси. Дело не дойдет до этого. Вот увидите. Он везунчик.
Женя оформляла отпуск на работе, доставала с большим трудом билет на самолет и все равно не верила, что ей придется лететь в Тбилиси. Она была уверена, что все рассосется само по себе, как всегда это бывало с Севой. Ему всегда удавалось выйти сухим из воды, он же везунчик. Каждую минуту она ждала, что Сева позвонит и скажет, что все утряслось, он вылетает домой. Но Сева не звонил.
– Подумай, что можно привезти из Москвы, чтобы передать Сабе. – Это звонил Реваз.
– Куда передать?
– В тюрьму, куда еще? – сказал Реваз с раздражением и повесил трубку.
Жене стало страшно: передачи в тюрьму – это было из чужой жизни, не ее. Но потом страх ушел: все должно образоваться, она не сомневалась.
Садясь в самолет, Женя была почти уверена, что, когда она прилетит в Тбилиси, Сева будет уже на свободе. «В конце концов, он столько сделал для грузин, они в лепешку разобьются, но вытащат его оттуда. Это же Грузия, там все покупается за деньги, только нужных людей надо знать. А уж Реваз их всех знает».
Реваз встречал ее в аэропорту, один. Она сразу же засыпала его вопросами.
– Я ничего не знаю, никаких подробностей. Знаю только, что их задержали вот здесь, откуда мы сейчас с тобой вышли, – и он кивнул в сторону оставшегося позади аэропорта.
На следующее утро Реваз повез Женю в Управление. Два охранника на входе проверили у них паспорта и пропустили внутрь. Большой двор, почему-то не заасфальтированный, а посыпанный мелким гравием, хрустевшим под ногами при ходьбе. В глубине двора располагалось двухэтажное здание Управления. Обыкновенное, заурядного вида здание, старый дореволюционный особняк, приспособленный под государственное учреждение. В нем не было ничего страшного, пугающего, как в здании МУРа на Петровке, воплощающем в себе всю карательную мощь государства.
– У следователя есть к тебе вопросы. Кроме того, он хочет увидеть тебя, познакомиться. Ты будь такой, как всегда – красивая, умная, достойная женщина. Но о делах мужа что ты можешь знать, правильно? Ты ничего не знаешь. – Прямо Реваз, конечно, этого не говорил, но намекал достаточно прозрачно, что Жене лучше помалкивать и больше слушать.
– Я ничего лишнего не скажу, Реваз, не беспокойся. Я смогу увидеться с Севой, как ты думаешь? – спросила Женя.
– Он под следствием, его увидеть нельзя. Но, может быть, он здесь сейчас, в здании Управления. Его все время допрашивают.
Стояла середина октября, в Москве было холодно, мрачно, серо, а здесь нещадно светило солнце и жара стояла, как летом. Реваз достал платок, утер лицо.
– Ты ему понравишься, не бойся. Ни один грузин, даже если он милиционер, такую женщину не обидит.
От здания медленно тронулась тюремная машина для перевозки заключенных, как потом Женя выучила, она называлась автозак. Женя внезапно метнулась вперед, наперерез машине.
– Сева, Сева! – Она обхватила капот обеими руками, не давая машине ехать дальше.
Водитель заглушил мотор, машина остановилась. Реваз пытался оттащить Женю, но она, не обращая на него внимания, продолжала выкрикивать Севино имя.
– Женя, успокойся, мамой тебя прошу. Его здесь нет. Он не в этой машине. Пойдем.
Водитель вышел из кабины, и вдвоем с Ревазом они сумели оторвать ее от капота и отвести в сторону. Автозак медленно тронулся с места. Женя вырвалась от Реваза, бросилась к машине и забарабанила кулаками по железной двери.
– Севка! Севка! Выпустите его, дайте мне его увидеть.
Не останавливаясь, машина медленно двигалась к воротам. Женя колотила руками воздух. Подбежавший Реваз не дал ей упасть на землю.
Сева сумел передать из тюрьмы записку, где подробно написал, что ему нужно. Что-то Женя привезла из Москвы, но многого из необходимого Севе у нее не оказалось, и они с Мери, женой Реваза, со списком в руках бегали по магазинам и выстаивали в очередях за самыми, казалось бы, простыми вещами. Например, хозяйственное мыло. Самое обыкновенное, которое продавалось в больших коричневого цвета кусках с сильным запахом хлорки. Выяснилось, что в тюрьме оно пользуется большим спросом. Понятно, что когда полстраны сидит, мыло будет дефицитом. Обойдя не один магазин, они наконец-то нашли мыло и купили сразу столько, сколько давали в одни руки, – по десять кусков каждая. В каждой тюрьме страны были свои правила передачи посылок. В Ортачала можно было передавать посылки весом не больше пятнадцати килограммов раз в две недели. Севин список состоял из двух частей: еда и личные вещи.
1. Зубная щетка и зубной порошок, паста запрещена.
2. Мыло – туалетное и для стирки, лучше всего простое хозяйственное. Его нужно побольше, им и моются, и стирают. Перхоть уходит за два-три раза, сам удостоверился. Помогает и при гнойничковых заболеваниях кожи, раны затирают густым раствором «хозяйки». Вроде как работает, пока сам не пробовал.
3. Ложка, обязательно алюминиевая. Стальную не пропустят, потому что зэки затачивают их об цемент и делают ножи, называется заточка. Если заточку найдут при обыске, сразу отнимут – и в карцер. Правда, из алюминиевой тоже можно сделать неплохую заточку, но вскрывать себе или кому-то вены ею неудобно. А для резки колбасы или хлеба она подходит.