В самом начале моего пребывания в больничной камере я чуть не допустил огромную ошибку. Мне Женя передала в посылке, я специально просил, зубной порошок, зубы чистить. Воры очень обрадовались и хотели тоже им пользоваться, то есть опускать свои зубные щетки в баночку с порошком и тереть им зубы.
– Ну, это не очень удобно, – сказал я.
«Так я точно получу и сифилис, и туберкулез. У них же открытая форма все-таки», – это я про себя уже подумал, вслух говорить не стал. Должны же они в конце концов понимать, что у меня, в отличие от них, туберкулеза нет и мне заболеть ну никак не хочется. И вижу, что мои слова произвели на воров неблагоприятное впечатление, набычились они. Пришлось на ходу спасать положение.
– Что? Баночка с порошком же маленькая – это неудобно. Надо найти большую банку и туда пересыпать.
– Вах! Правильно говоришь.
Нашли какую-то посудину и пересыпали туда порошок. Все им пользовались, и я пользовался. Я тогда вспомнил фильм «Мотылек», который лет десять назад видел во время Московского кинофестиваля. Там Дастин Хоффман вместе со Стивом Маккуином бегут из тюрьмы и попадают на остров с прокаженными. Прокаженный дает Хоффману докурить огрызок сигары, тот долю секунды сомневается, а потом берет сигару и докуривает. Прокаженному это так понравилось, что он решил им с Маккуином помочь. И герой Хоффмана не заразился. Так же и я. Я посчитал, что не заражусь, и не заразился. И ничего, нет у меня ни сифилиса, ни туберкулеза.
Но их лечили, кололи им пенициллин или черт его знает что. Каждый день приходила сестра и колола им, по-моему, одно и то же и от сифилиса, и от туберкулеза. Меня никто и не думал лечить, какой смысл лечить меня от вшей в советской тюрьме. У всех были вши, по всему Советскому Союзу. По этому поводу даже есть песня у Галича, которая так и называется: «Белая Вошь». Я ее ворам спел, им понравилось.
Когда затихает к утру пурга,
И тайга сопит, как сурок,
И еще до подъема часа полтора,
А это не малый срок.
И спят зэка, как в последний раз
Натянул бушлат – и пока! —
И вохровцы спят, как в последний раз —
Научились спать у зэка.
И начальнички спят, их брови спят,
И лысины, и усы,
И спят сапоги, и собаки спят,
Уткнувши в лапы носы.
И один лишь «попка» на вышке торчит,
Но ему не до спящих масс.
Он занят любовью – по младости лет
Свистит и дрочит на Марс.
И вот в этот-то час, как глухая дрожь,
Проплывает во тьме тоска,
И тогда просыпается Белая Вошь,
Повелительница зэка,
А мы ее называли все —
Королева Материка!
Откуда всевластье ее взялось,
Пойди, расспроси иных,
Но пришла она первой в эти края,
И последней оставит их…
Нас было шесть человек вместе со мной, а камера большая, человек на тридцать, по размеру как общая камера, в которой я был, только там содержалось пятьдесят человек. Но главное, что воду в умывальнике не перекрывали весь день. В общей камере воду давали два раза в день по полчаса, утром и вечером, и то вечером не всегда, а по настроению. Постоянная подача воды – это фантастическое послабление для тюрьмы: можно мыться, когда хочешь, и обмываться, и стирать одежду. Я, правда, ничего не стирал, мне Женя много одежды передавала, я грязное выбрасывал и надевал чистое, чем вызывал сильнейшее уважение у воров. Через пару недель раны у меня начали затягиваться, может быть, помогла цинковая мазь, которую им от сифилиса давали, я ею свои струпья мазал. Клопов в этой камере не было, а вши хоть и были, но не в таком количестве, как в СИЗО.
Начальник тюрьмы все время посылал вертухаев проверить, как у меня дела. Они думали, я обделаюсь от страха, все-таки открытая форма, а во-вторых, что я буду шестеркой у воров. Близко даже не было, у нас сложились товарищеские отношения.
В больничной камере, вместе с грузинскими ворами в законе я встретил Новый, 1985 год. Стол, накрытый на Новый год для воров, был лучшим в моей жизни, такого я даже у узбекских министров не видел. Поросенок, индейки, гуси, дичь, литрами чача и домашнее вино. Все это охранники подтаскивали, и бесплатно, воры ничего никому не платят. Это называется уважение. Потому что если охранник будет вести себя по-другому, его зарежут по дороге домой. Сокамерники общались между собой по-грузински и переходили на русский, только когда разговаривали со мной. Я им никогда никаких вопросов не задавал: кто ты, откуда, за что сидишь, – но один из них, Гигла, высокий здоровый мужик, лет под сорок, домушник-гастролер, любил рассказывать истории.
Одну я запомнил:
«Только я взял квартиру, на выходе меня берут менты. Я вещи сразу скинул, но на их глазах. Тем не менее в руках у меня при аресте вещей нет. Дальше происходит то же, что и всегда. Менты ведут меня в камеру и пиздят страшным боем, чтобы добиться показаний. Я стою на своем: знать ничего не знаю, ничего не ведаю. Не я.
– Так как же тебя с вещами взяли?
– Ни хрена не взяли с вещами. Пустые у меня руки были.
– Да ты же на наших глазах скинул вещи.
– Не знаю, что ваши глаза видели, а у меня в руках вещей не было.
Шьют мне другие дела. И что интересно, по-разному менты шьют дела, но здесь что ни кража, то моя. То есть мне чужого не шьют. «Понятия не имею», – отвечаю на все.
Но все эти места запомнил, которые они мне называли. Хоть ни в чем не сознался, все мне пришили, сознался или нет, срок-то все равно будет. Жду суда. На одну ночь людей новых в камеру завели. С одним русаком я пристроился побалакать. Он тоже домушник и идет в особую, ему лишние кражи по барабану, у него уже двадцать есть доказанных, будет двадцать пять – ему безразлично.
– Возьми на себя мои, – прошу его.
Он сразу согласился. Я ему все в деталях рассказал, где, что, какие вещи. Мы оба знаем, что потом, когда он сознается, менты будут обязательно проводить следственные эксперименты, поэтому я рассказал ему точно какой дом, какой этаж, как заходил. На следующее утро он ушел. Проходит время, меня вдруг на допрос вызывают. И мой следователь, не говоря ни слова, начинает меня бить, причем не просто бить, а смертным боем. Ты не представляешь себе, как я доволен. Я понимаю, что он сейчас отпиздит меня до полусмерти и отпустит на волю. Это он от злости, что ничего у него не вышло, меня пиздит, иначе он бы меня не бил. Поэтому я с легкостью все это выдержал. Ну наконец он устал.
– Это моя ошибка, которую я себе никогда не прощу! Как я этого подонка к тебе в камеру посадил! – говорит.
И отпустил меня».
Гигла учил меня, как надо вести себя на допросах.
– Запомни два правила. Чистосердечное признание – прямой путь на скамью подсудимых. И второе: ничего не говори, кроме самого необходимого, и, главное, ничего не подписывай.
Ну, Америку он мне не открыл, я сам именно так все и делал. Но слушал внимательно и кивал.
– Вот посмотри на окно. Что ты видишь? – продолжал обучение вор.
– Намордник, – отвечаю. Намордником в тюрьме называлась приваренная насмерть металлическая решетка на окне.
– Посчитай, на сколько квадратиков делит решетка окно? Посчитал? Вот столько дополнительных лет они тебе довесят за каждое неосторожное слово! Запомни, ничего и ни при каких обстоятельствах не рассказывай мусорам. Даже какого цвета у тебя носки и трусы. Потому что если они видят, что ты сразу не колешься, то стараются выудить признание косвенно. Начинают вести разговоры на отвлеченные темы: «Что ты больше любишь – лобио или сациви?» – все для того, чтобы тебя разговорить и подвести к интересующей их теме.
Вызвали меня на очередной допрос. Следователь выложил передо мной договоры.
– Твои бумажки? Ты с каждого такого договора имел десять процентов в обход государства. Ты посчитай, на какую сумму здесь подписано. Это сколько же ты получил в общей сложности? И заметь, налогов ты не платил.
– Да, бумажки мои, я их составлял, только есть маленькая тонкость.
– Да? И какая же?
– Никаких процентов я не получал. Я объяснял художникам композиции, я намечал размеры, я определял тематику всех работ и считаю, что я принимал участие в изготовлении картин. Таким образом, я участвовал в творческом процессе и имею право на часть гонорара.
– Первый раз об этом слышу. Они здесь все были, и никто об этом слова не сказал.
– Они творческие люди, может быть, они стесняются. Но факт остается фактом, я им активно помогал. Если они считают иначе – это их личное дело.
– Ну что же, поговорим с ними еще раз. Выясним, что там происходило на самом деле. Если надо – устроим очные ставки. Но меня сейчас, на самом деле, другое интересует.
Автандил отложил бумаги в сторону. Несколько минут он разглядывал меня в упор.
– А расскажи-ка мне, как ты давал взятки Тохтамышу Баймировичу Мурсалимову.
– Вообще такого человека не помню, – говорю, а у самого все замерло внутри.
– Ну понятно, да… А дело было так…
И рассказывает мне в деталях, без ошибок, как мы с Палкером привезли из Москвы телевизор, видеомагнитофон, фотоаппараты «Поляроид», золото.
– Ты же понимаешь, и телевизор и видео проходили через аэропорт в Москве и в Ташкенте. Мы это все проверили уже.
– Золота не было. Телевизор был, видеомагнитофон был, но золота не было, – говорю спокойно, глядя ему в глаза. Золото у меня в кармане пиджака лежало, его никто не видел, доказать они ничего не смогут.
– Ну как скажешь. Ты прав. Забудем о золоте. Ты молодец. Но… Телевизор признаешь?
– Да, – отпираться смысла не было. Я соглашался только на то, что можно было доказать.
– Ты был в синем пиджаке, в рубашке в синюю полоску, галстук темно-серый, и в кашемировом пальто черного цвета с шарфом?
– Не помню, но признаю.
У меня волосы встали дыбом. Откуда они знают такие детали? Они что, на самом деле вели меня уже столько времени, фотографировали, прослушивали, а я ничего не замечал? Но зачем, я ведь не такая важная шишка?