– Ты их водил в эти рестораны, и ты за всех платил.
– Ни одной фотографии нет, чтобы я платил. Нет даже ни одной фотографии меня с официантом.
Я еще раз перебрал пачку фотоснимков и бросил ее на стол перед ними. «Это еще раз доказывает, что слежка была не за мной», – думаю про себя, вслух, конечно, этого не говорю.
– Ладно, понятно. Теперь запоминай. Если ты откажешься давать показания – а ты такой мудак, что можешь, – у тебя не получится сидеть в Грузии и не получится суд в Грузии. КГБ забирает твое дело. Ты будешь этапом переведен в Москву, сидеть будешь в Лефортове. Слышал о таком месте?
– Да слышал, – спокойно так отвечаю, а у самого похоронный марш в голове заиграл.
– Даем тебе времени до завтра все обдумать. Завтра мы с тобой встречаемся последний раз. Если ты готов сотрудничать, надо будет написать, что и как, в деталях. Мы тебя все равно переведем в Москву, но не этапом, а самолетом. Тоже Лефортово, но недолго, и в нормальной камере. Какое-то время там побудешь, примешь участие в судебных заседаниях на этих министров. Кроме того, надо будет в Ташкент слетать. После этого мы снимем с тебя все обвинения и ты будешь свободен. Ну, есть тебе что нам сказать?
Киваю отрицательно.
– Если сотрудничать не готов, то этапом переводим в Москву. Обвинения получишь по полной программе. Какое это коммерческое посредничество? Это явно хищения в особо крупных размерах. Мы раскрутим все до конца. Расстрел не получишь, ты фигура мелкая, но получишь по полной и сидеть будешь так, что пожалеешь, что на свет родился, мы проследим.
Полковник замолчал, ожидая моей реакции. Но я молчал.
– Завтра ты нам все расскажешь. Уведите арестованного!
Прихожу в камеру. Рассказываю сокамерникам, что и как.
– И что делать собираешься? – зэки спрашивают.
– Ну, по этапу в Москву придется, судя по всему.
Меня одевали всей тюрьмой. Нашли мне по разным камерам ватник, штаны хорошие теплые, боты. Я наголо побрил череп, а заодно и густую, окладистую бороду, которую к тому времени отпустил. Одет я всегда был прекрасно и на допросы приходил как в театр. Теперь все свои вещи я раздарил сокамерникам, мне они больше не понадобятся.
На следующий день прихожу на допрос. Бритый налысо, в робе, в ботинках, с мешком за плечами. Полковники как меня увидели, все поняли.
– Можешь ничего не говорить, все понятно. Смелый парень. Но все, что мы тебе сказали, все так и будет.
Меня отправили назад в камеру. Я ждал этапа на Москву, но меня все не вызывали и не вызывали. Дней через пять меня опять везут на допрос. В кабинете сидит мой следователь, один.
– Успокойся. Все в порядке. Отмазали тебя, – говорит мне Автандил.
Больше я этих полковников не видел.
Вскоре после моей встречи с полковниками КГБ из Москвы появляется в моей камере блатной пацан, Гоча. То ли пересылка, то ли на доследование, он как-то невнятно объясняет. У меня своих дел по горло, я с ним на сближение не иду, но Гоча то сигарету мне предложит, давай, мол, покурим, то кусок повкуснее предлагает, то хочет со мной какие-то дела иметь. Какие дела могут быть у вора со мной? Я не представляю для него интереса, он для меня не представляет, так я к нему и не лезу, а он что-то слишком старается. Просто так ничего не бывает. Я понимаю, что если ему от меня что-то надо, значит, он наседка. Жду, ему не помогаю, но и не отталкиваю, зачем отталкивать? Мне же тогда новую пришлют, которую я, может быть, не смогу определить. И тут Гоча приступает к своим рассказам.
– Меня перевели сюда из Харькова. А в Харькове я сидел в одной камере с Усмановым. Прикинь, с самим Вахубом Усмановичем Усмановым, министром хлопкоочистительной промышленности Узбекистана.
«Вот оно, началось, – думаю. – Он простой вор, а в одной камере с Усмановым сидел, да еще в общей тюрьме, когда Усманов может сидеть только в тюрьме КГБ, если он вообще сидит… У меня с ним никаких дел не было, только товарищеские отношения. На тех фотографиях, которые мне гэбисты предъявляли, я как раз с Усмановым был, и за кабак он платил». Теперь я полностью уверен, что меня раскручивает наседка.
– А ты, случайно, не знал Усманова? – спрашивает Гоча.
Почему я должен знать Усманова? Я из Москвы, сижу в Тбилиси за коммерческое посредничество. И случайный человек вдруг спрашивает меня, не знаю ли я министра хлопкоочистительной промышленности Узбекистана. Нет, таких совпадений не бывает.
– Знал, очень хорошо знал. Дел с ним до хуя сделал, – отвечаю.
– Ой, интересно, расскажи! – У Гочи загорелись глаза.
– Я тебе как своему близкому товарищу скажу. Но учти, что это секретная информация, чтоб менты ни в коем случае не узнали.
– Да я… да ты что! – Он аж задохнулся от возмущения. – Я – вор, а не сявка какой! Чтобы я ссучился и ментам сказал… – И так натурально он все это излагает, что не знай я уже наверняка, что он стукач, поверил бы ему точно.
– Ну, я в том смысле, что никому говорить нельзя, даже своим корешам. А то от одного к другому, менты узнают в результате, – говорю примирительно.
– А, вот ты о чем. Я – могила. Никому ни слова.
Рассказываю ему, как Усманов воровал хлопок в Узбекистане, а я, чтобы списать приписки, гнал вагоны в Ленинград с ворованным хлопком.
– Понимаешь, там на самом деле хлопок высшего качества, а в сопроводительной написано, что это линт и улюк.
– А это еще что такое?
– Это на самом деле отходы производства хлопка. Потом я пристраивал хлопок на заводы в Ленинграде. Там рубашки и штаны шили из этого материала. Левака гнали охуительно.
А про себя умираю от смеха: «Надо же чем-то занять рябят, пусть поработают».
Не проходит и десяти минут, Гоче стало плохо, и он попросился к врачу. Я умираю просто. Он возвращается часа через три. Пахнет шашлыком и коньяком, принес пачку сигарет, говорит: врач дал. У него уже готовы конкретные вопросы: где, когда, сколько. Пока его не было – я же понимаю, чем он там занимается, – я прикинул: в Ленинграде я бывал крайне редко, по работе я не был в Ленинграде никогда. Но нужно такое время моих поездок в Ленинград указать, чтобы со временем я смог документально доказать, что я был в другом месте.
Трюк, когда говоришь, что был в одном месте, а потом доказываешь, что был в совершенно другом, я помню с детства. Тогда папин приятель вернулся из лагерей, отсидев свои двадцать лет, и рассказывал разные истории. Мне было лет тринадцать, и я запомнил. Во время допросов в ЧК ему надо было сознаваться в своих преступлениях: в троцкизме, бухаризме, что он иностранный шпион, – иначе его запытали бы до смерти, как многих других. Но рассказывал он только то, по поводу чего потом, на суде, имел возможность доказать, что он там просто не мог находиться, так как есть документы, что он был в это время в другом месте. Ему это помогло. На суде он отказался от показаний, и его в результате не приговорили к расстрелу.
Москву я сразу отбросил: как докажешь, что я там в определенное время точно был. А вот Ташкент – другое дело: я покупал билеты на самолет, вписывался и выписывался из гостиницы, и, значит, физически не мог в это время находиться в Ленинграде. Я вспомнил несколько таких дат.
– А куда ты хлопок вез? С какими заводами работал?
– Не очень помню, к сожалению, какой завод. – А я же не знаю ни одного швейного завода в Ленинграде. – «Большевичка», кажется.
В Союзе в любом городе «Большевичка» была, и именно швейные фабрики так любили называть.
– Может, «Красный треугольник», – Гоча мне сам подсказывает, ему же дали всю информацию, – или завод имени Володарского?
– Имени Володарского, точно. Хотя меня возили и на «Большевичку» тоже.
Что и откуда брали, сколько вагонов, как кого зовут, кто чем занимается, – на все отвечаю, что ничего не помню. Он мне все имена говорит, а я подтверждаю. Гоча расцветает у меня на глазах, весь светится. Он уже представляет себе, какие получит послабления тюремные. Опять выдумывает причину и уходит из камеры. Вернулся он через два часа избитый так, что места живого на лице нет. На меня даже не посмотрел, забился на нары, одеялом укрылся и затих. Через несколько часов его вызвали с вещами, и больше я его никогда не видел.
На следующем допросе я спрашиваю своего следователя:
– Кто это Гочу так уделал?
– Не понимаю, о чем ты говоришь, – хмуро ответил Автандил и уткнулся в свои бумаги.
– Не хотите, не рассказывайте. Но что это вы придумали: хлопок, вагоны, Ленинград? Я хлопком занимаюсь? В чьей это голове могло родиться?
– Я ко всем этим делам отношения не имею. Я имею отношение только к твоему коммерческому посредничеству. Вот об этом давай поговорим.
Я поверил Автандилу, что это была не его идея. Уж слишком топорно сработано. Интересно, кто были эти люди, которые выясняли, как я торгую хлопком в Ленинграде с Усмановым? Они поняли, что я вожу их за нос, даже даты выяснять не стали. Профессионалы все-таки.
Глава 11Самый гуманный суд в мире
Шли бесконечные очные ставки с художниками. Во время допросов Сева при художниках озвучивал свою версию о соавторстве, и они с ней соглашались.
– Да, я согласен с этим, – говорил Реваз. – Я просто не так понимал, потому что следователь все не так объяснил, но я согласен с тем, что Савелий Матвеевич говорит. Где документ? Хочу подписаться под своими словами.
Все остальные художники повторили за Ревазом слово в слово и подписались под показаниями. Следователю новые показания художников были глубоко безразличны, так как факт коммерческого посредничества они все равно не отменяли. Какая разница, принимал Савелий Матвеевич участие в написании картин или нет, – деньги он получал не из окошка кассы, а из частных рук, что по советским законам определяется как незаконное коммерческое посредничество. Дурачки-художники считали, что они помогают Севе, а следователь им разрешал, так как на следствие и на приговор это никак не влияло. Но Автандил, сам грузин, понимал их чувства, так почему не дать художникам возможность почувствовать себя лучше, когда они выгораживают товарища?