Потом дверь шкафа открывается, и спрашивают твою фамилию. Выводят, сажают в воронок. В машине нас было много, зэков по всем судам города развозят и по одному-двое выбрасывают.
По совету воров я спрятал бабочку под рубашкой, иначе вертухаи отобрали бы ее еще в воронке. Надел ее только в зале суда, непосредственно перед началом заседания, так что охранники отнять уже не могли.
Зал был полный, как в театре. Началось судебное заседание – «встать, суд идет», все как положено. Рядом со мной сидит Палкер, бледный, потухший, весь трясется, двух слов связать не может. Хоть дело и происходит в Тбилиси, заседание ведется на русском. Судья, пожилой импозантный грузин с черной бородой и совершенно седыми густыми волосами, открывает заседание.
Идут обычные вопросы. Я дожидаюсь своего времени. Как только он спрашивает: «Имеются ли у кого из сторон обвинения и защиты отводы к судье, прокурору, секретарю судебного заседания, переводчику, эксперту?» – я поднимаю руку.
– Да, товарищ судья. Ваша честь, отводу подлежит председатель суда, – встаю, откашливаюсь, обвожу глазами зал. Все затихли.
– Заявление председателю суда Орджоникидзевского района города Тбилиси от меня, Савелия Матвеевича Бялого, который неправомочно задержан, незаконно арестован, а сейчас подвергается несправедливому суду. Ибо сказано: «Justitia nemine neganda est»[1]. Любое решение суда заранее не принимаю, потому что никаких противоправных действий не совершал. Lex nemini operatur iniquum, nemini facit injuriam[2]. Все мое дело должно было закончиться на стадии предварительного следствия. Ne cui dolus suus, per occasionem juris civilis, contra naturalem aequitatem prosit[3]. Но поскольку дело передано в суд, суд принял это дело к рассмотрению, судья Надирадзе согласился председательствовать, то я считаю судью Надирадзе предвзятым и суд под его руководством заранее предрешенным. Ignorantia judicia est calamitas innocentis[4]. Это не суд, а судилище. По этой причине на основании статьи 9 УПК Грузинской Советской Социалистической Республики заявляю отвод председателю суда Надирадзе Отару Шалвовичу. Lex est ratio summa quae jubet quae sunt utilia et necessaria, et contraria prohibit[5]. – Достаю из кармана заявление и отдаю судебному секретарю. – Вот, в письменном виде. Судье передайте, пожалуйста.
Бумаги я заготовил заранее, всю ночь перед судом не спал, под копирку писал заявления. Впечатление на зал я произвел сильнейшее – люди начали переговариваться, переглядываться, пошел гул.
Суд обязан, получив отвод, прервать заседание и удалиться в совещательную комнату, чтобы вынести решение. Там они должны были читать латынь, а перевода я не дал. Они часа два заседали. С латынью вышло удачно. В тюремной библиотеке, ужасной, между прочим, я обнаружил Кодекс Юстиниана, «Опыт о человеческом разумении» Локка и томик Цицерона. Собственно, кроме этих книг больше в библиотеке читать было нечего, одно только советское фуфло, да еще «Что делать?» Чернышевского, которого я с детства ненавижу. Три эти книги за время следствия я выучил буквально наизусть. Перед судом я выписал себе из них все латинские выражения, максимы, слова, получилось на круг штук триста, не меньше.
Пока они совещались, нас с подельником, на котором лица не было, вывели в отдельную комнату. Туда ко мне Женю пустили, за деньги, конечно. Рядом с судом продавали мацони, я заметил, когда меня привезли. Я сразу объяснил охране, что, если мне не дадут купить в перерыве мацони, я отказываюсь продолжать процесс. Я им дал деньги, и они вышли, купили мне мацони. Я ел мацони и то, что Женя привезла мне из дома. Потом по очереди вошли художники, все меня целуют, обнимают: «Держись, крепись». Когда я отвожу председателя, судьи должны идти в совещательную комнату, но сам председатель в комнате вместе с ними присутствовать не имеет права. Решение должно приниматься без него. Деться ему некуда, так что судья у меня гулял. А они в это время занимались изучением латыни. Через два часа заседание возобновилось. Судьи вернулись из совещательной комнаты. Все встали.
– Руководствуясь статьями 61 и 72 УПК ГССР, суд постановил: заявленный обвиняемым Бялым С. М. отвод председателю судебного заседания Надирадзе О. Ш. оставить без удовлетворения, – зачитал председатель.
– Прошу всех присаживаться.
Я опять поднял руку.
– Подсудимый, у вас есть какие-то замечания?
– Печально, что судебное разбирательство начинается с грубейшего нарушения уголовно-процессуального закона. Надеюсь, что оно первое и последнее. Каким образом в таком случае сохранится приговор – любой приговор, обвинительный, оправдательный, который вы вынесете – бог весть.
И я выдал им следующее заявление, на этот раз отводящее одного из членов суда. Они опять ушли совещаться. Только они объявили, что и второе заявление отклонено, я им выдал третье.
У меня имелся миллиард юридических обоснований, потому что, кроме Локка, у меня было две книги – Уголовный и Процессуальный кодексы, которые категорически запрещено иметь зэкам в тюрьме. Пользуясь УПК, я приводил юридические обоснования с указанием номера статьи: нарушаются мои права как в уголовном порядке, так и в уголовно-процессуальном. Поэтому процесс не может продолжаться. Они ничего не могли поделать, только удивляться, как я все это наизусть знаю.
– Мне кажется, что у одного из членов судебной коллегии та же фамилия, что и у свидетеля обвинения Бурамидзе. Думаю, что они родственники. – Бурамидзе был как раз тот гад, который на меня настучал.
– Фамилии у нас разные, – произнес член судебной комиссии. – Я Бурмидзе, а не Бурамидзе.
– Я считаю, что родственники. Проверьте. Раз родственники, значит, будет предвзято судить. Falsus in uno, falsus in omnibus[6]. В соответствии с главой 9 Уголовно-процессуального кодекса, где сказано: «Стороны имеют право заявлять отвод судье, если он является близким родственником или родственником любого из участников производства по данному уголовному делу», объявляю отвод судье Бурамидзе.
– Бурмидзе, сколько раз вам повторять.
– Errare humanum est[7], как сказал Сенека, и эта фраза не случайно стала крылатой. Однако вторая часть этого изречения часто упускается из вида, а ведь на нее стоило бы обратить особое внимание. Вот она: Stultum est in errore perseverare[8].
Они удалились на совещание и тут же назначили следующее заседание суда через два дня. И так я ездил в течение двух недель на суд. Каждый раз ночью перед судом я писал заявления, протесты и учил латынь – развлекался как мог. Именно развлекался, я прекрасно знал, что все это никакого отношения к приговору не имеет.
У нас судебное совещание начиналось с отводов. Председателя суда я отводил раз двадцать за время суда, это в рамках закона, и они обязаны были мои отводы каждый раз рассматривать. Писал, что он неправильно ведет дело, неправильно задает вопросы, тенденциозен, неграмотен. Но судья терпимо к этому относился, это входило в правила игры. Он до начала суда знал, что я получу четыре года, мне это сразу сообщили, он знал, что я знал. Мы оба все понимали, но играли свои роли. Я развлекался, а он отрабатывал свою советскую зарплату. Я писал отводы всему составу суда и каждому члену поодиночке. У меня все было заготовлено: как только они объявляют, что мое заявление отклонено, я им выдаю следующее. Они мне говорят: «Дайте все сразу!»
Ну, таким образом они мне за один заход все сразу решат, а так я отдыхаю. У меня в кармане все лежит. Они опять совещаться. Часа через два отводы заканчивались – и начиналось слушание. Что бы они ни говорили, у меня на все было заявление, что это незаконно – я же знал, что они будут говорить, и заранее ночью все писал. Я вообще не спал ночами во время суда.
Иногда, когда мне задавали вопрос, я начинал длинную речь.
– Auribus tento lupum[9]. Это не суд, а судилище. Есть такое выражение: неправедный суд. Вот интересный исторический факт – был неправедный суд в фашистской Германии над Димитровым. И тем не менее его освободили, он сумел доказать свою правоту. Димитров был коммунист. Я – сын коммуниста и сам коммунист в душе, но, судя по всему, меня не освободят. Совершенно невинного человека содержат в ненормальных условиях, – дальше я перечислил все условия. И все время сворачивал на Древний Рим: я рассказывал о выборах, об эдилах, о курии. Кодекс Наполеона в деталях им рассказал. А они слушали себе и делали свое дело – вызывали свидетелей. Вызвали и Бурамидзе, стукача. Когда он шел к свидетельскому месту, по залу пошел презрительный гул, все художники его ненавидели не меньше меня, еще бы, он у них из кармана живые деньги вынул. Во время его показаний я поднялся и, указывая на Бурамидзе, обратился к судьям:
– Взгляните на этого человека! Как сказал великий Сенека, которого я уже не раз здесь цитировал: «Aditum nocendi perfido praestas fides»[10]. Физическое уродство Бурамидзе свидетельствует о порочности натуры. Покрытые перхотью плечи низко опущены под тяжестью клеветы, которой он опорочил мое честное имя и лишил меня самого дорогого – свободы. Неоднократно опозоренный рот изрыгает слова черной лжи.
Председатель неистово зазвонил в колокольчик, призывая меня к тишине. Бурамидзе, давая показания, как и все грузины, не мог устоять на одном месте, а ходил, жестикулируя, по залу, распаляясь от собственных эмоций. Пока я говорил, он имел неосторожность приблизиться к скамье подсудимых, на которой сидели мы с Палкером. Я перегнулся через загородку и хотел дать ему по морде, но не смог дотянуться. Далековато он стоял. В зале зааплодировали. Тут же надзирател