Перед тем как идти к Севе, Женя решила зайти в уборную, привести себя в порядок, все-таки в конце она не удержалась и тоже расплакалась, хоть и давала себе зарок не реветь. В коридоре она столкнулась с Лерой. Женя прошла мимо, не поздоровавшись, но ей показалось, что Лера хочет заговорить, и Женя ускорила шаги. Она так боялась, что Лера войдет в туалет за ней следом, что сразу же зашла в кабинку и влезла на унитаз с ногами, чтобы та не догадалась, в какой она именно кабинке. И просидела так в раскоряку несколько минут.
– Господи, я совсем с ума сошла? – спросила она свое растерянное отражение в зеркале, когда наконец вышла, в страшном раздражении на саму себя. – Она же специально крутится здесь, лезет мне на глаза, чтобы меня завести, чтобы я ему что-нибудь выговорила.
«Точно, она же никто, как Марат сказал, и ей не дают к нему войти. А так она меня разозлит, я ему в злости брякну, и таким образом ему станет известно, что она здесь. Нет, я ей помогать не стану. У Севы идет суд, решается его судьба, это сейчас самое важное, а не бабские разборки, в которые эта тварь старается меня втянуть».
Но все же она еще долго не выходила в коридор, опасаясь, что Лера поджидает ее за дверью. Однако той нигде не было видно.
Через два дня после окончания суда и объявления приговора Женя пришла в тюрьму на свидание с Севой. Он пока находился в Ортачала, откуда его должны были перевести в зону, слава богу, здесь, в Грузии, в двух часах езды от Тбилиси. Женя подъехала на такси к началу улицы, оставшиеся пятьдесят метров до тюремных ворот она, несмотря на тяжелые сумки, предпочитала идти пешком. Не для того, конечно, чтобы скрыть, что она едет в тюрьму – когда она называла адрес, таксисты сразу понимали, куда именно она направляется. Относились они к ней с уважением и сочувствием – в Грузии не было семьи, чтобы кто-то из ближних или дальних родственников не сидел. Даже когда ее подвозил Реваз, она все равно просила его остановиться на углу, дожидалась, чтобы он уехал, и потом проходила в одиночестве свой скорбный путь. Ее не отпускало чувство вины, что Сева сидит, а она на свободе продолжает жить своей жизнью, как будто ничего не произошло. Перед отъездом из Москвы на суд она поехала к матери Севы взять у нее письмо и передачку, и та в очередной раз вылила на нее ушаты обвинений: «Если бы не твое желание щеголять в шубах и бриллиантах, Севка до сих пор бы работал в институте, занимался наукой. Это все твое стяжательство, твоя жадность!» Отмахнуться от слов сумасшедшей старухи было легче, чем от угрызений совести, что не остановила его, не заставила прекратить, не увезла, в конце концов, в Штаты, вслед за Иркой Успенской и Костей, которые в конце семидесятых вдруг собрались и уехали. Но какое там, когда Сева начал зарабатывать по-настоящему, он об отъезде и слышать не хотел. Да и перекрыли выезд окончательно в восьмидесятом году. Так что же ей сейчас делать, пойти сдаться в милицию: арестуйте меня тоже?
Женя подняла глаза и увидела Леру. Она стояла невдалеке от ворот, прислонившись к забору, как будто специально поджидая Женю. Поймав Женин взгляд, она улыбнулась этой своей гаденькой хитрой улыбочкой. «Как она это делает? От кого она узнала, что я на свидание иду?»
Женя в обеих руках несла сумки, ей сказали, что можно заодно еще раз передать Севе передачу.
– А, передачу несете? – Лера кивнула головой на сумки, которые Женя держала в обеих руках. – Я тоже свою отнесла только что.
Женя постаралась ее обогнуть и поскорее зайти на территорию тюрьмы. Лера застала ее врасплох, Женя не ожидала ее здесь встретить.
– Зря вы не хотите со мной говорить, мы могли бы обсудить, что класть в передачи, чтобы не передавать одно и то же. – Лера встала перед Женей, преграждая ей дорогу.
Женя шла и молчала.
– Ну, куда вы торопитесь-то так? Свидание у вас в два, а сейчас часа нет. Очередь на передачу сегодня небольшая, быстро управитесь. Ну, давайте поболтаем пять минуток. Мы все-таки товарки по несчастью, – Лера засмеялась ухающим смехом.
Женя остановилась и смотрела на нее, не говоря ни слова.
– Жень, драться не будете сегодня, ладно? А то я боюсь, сейчас как курицу достанете из пакета да и шмякнете меня по башке, косточки только во все стороны посыпятся, – Лера в притворном страхе закрыла лицо руками, сквозь пальцы высверкивая на Женю сумасшедшим глазом.
– Во-первых, никакой передачи вы не передавали – никто у вас ее не примет, – как могла спокойно проговорила Женя. – И на свидание никогда не пустят. Знаете почему? Потому что вы – никто. Следите за мной, по пятам за мной ходите, мне на глаза лезете только для того, чтобы я ему передала, что я вас видела здесь только что. Я в ваших планах выступаю в качестве почтового голубя, так я понимаю? Не дождешься! Ничего я ему не скажу.
Она обогнула застывшую Леру и двинулась ко входу. Уже в воротах Женя услышала, как Лера кричит ей в спину: «А платье-то французское, красивое, в котором вы на суде рассекали, вы думали, вам Жора подарил? Это я ему деньги дала, я!»
В длинном, плохо освещенном помещении для свиданий, разгороженном на отдельные кабинки, со стеклом до потолка, отделяющем посетителей от заключенных, Жене указали на ее стул и сказали ждать. Это было их первое свидание наедине после ареста Севы. Во время следствия свидания с подследственными по закону запрещены, в суде в перерывах между заседаниями нормально поговорить тоже не удалось, там был настоящий проходной двор, да еще и Палкер рядом, ушки на макушке.
Севу долго не приводили. У Жени было время подумать. Почему Лера поджидала ее? Откуда она узнала, что у них с Севой сегодня свидание? Жора, платье, стыдоба какая… Это никогда не кончится! Сейчас Севе дали лагеря, и Женя должна будет и туда ездить, конкурировать с Лерой. «Как только она узнает, что я поехала – не представляю как, но она узнает, – то тут же поедет за мной следом и будет крутиться у меня перед глазами. Я больше это выносить не могу».
Когда Севу привели, она сняла трубку, по которой следовало переговариваться, и проговорила все так, будто перед ней лежала бумажка с заранее написанными словами.
– Я прекращаю. Все, что от меня будет нужно, любая помощь, я все буду делать. Я тебе сочувствую, нет слов, и плачу от несправедливости и ужаса происходящего с тобой. Не могу даже себе представить, что ты сейчас переживаешь и каково тебе в неволе с твоим характером, с твоей тягой к свободе, с ненавистью к любым ограничениям и контролю. Но наши с тобой отношения как мужа и жены я заканчиваю.
– Ты что, профурсетку, что ли, видела? – Сева, как показалось Жене, совсем не удивился ее словам.
«Он знает, что она здесь была? – в ужасе подумала Женя. – Значит, она выбила себе с ним свидание? То-то охранники смеются надо мной чуть ли не в лицо: только что любовницу молодую проводили, а теперь жена пришла с пучком и в строгом платье. Но ведь не могут дать свидание не ближайшим родственникам? Хотя нет, в Грузии за деньги все возможно».
– Она помогает. Понимаешь? – Сева как будто прочитал ее мысли. – Она деньгами помогает. На общак дает. Без такой серьезной помощи я бы здесь не выжил.
– Я думала, ребята тебе помогают.
Он передернул плечами.
– Ребята… О чем ты говоришь? Они каждую копейку считают. На все она деньги дала.
– Все, Сева. Довольно. Я окажу тебе любую посильную помощь, но контактов между нами больше не будет. Не звони и не пиши мне. Все просьбы передавай через Реваза.
Сева смотрел на нее через стекло, с трубкой, прижатой к уху, и молчал. Женя сама не знала, какой реакции ожидала, – слез, просьб, раскаяния или, наоборот, злости, криков? Но ничего, кроме усталости и безразличия, она на его лице не прочла. Ей стало страшно.
– Я понимаю. Ну, что поделать. Береги дочь. Ей будет тяжело – отец в тюрьме. И мать мою не бросай.
Он встал и кивнул конвоиру, что свидание окончено. Его увели.
Всю дорогу назад в самолете Женя прорыдала. В Тбилиси накануне отлета и потом в аэропорту во время регистрации она еще как-то держалась. Но едва самолет оторвался от земли, ее как будто прорвало. Она плакала, и слезы никак не хотели останавливаться. Она оплакивала его, себя, их странный, неуклюжий, но все же союз, бедную доченьку свою безотцовщину и даже глупую, несчастную старуху Софу, все силы своей души тратящую на ненависть к невестке.
Мери настояла на том, чтобы лететь вместе с ней в Москву: «Ну как ты полетишь одна после всего этого? Конечно, я лечу с тобой, это решено, не спорь!» Она с тревогой наблюдала за Женей и никак не могла понять, что происходит.
– Ведь все не так плохо. То есть это ужасно, да, но ведь могло быть намного хуже. Дали четыре года. Он уже сидит год, за хорошее поведение сократят полсрока, так что осталось только полтора года. И потом, колония здесь, недалеко от Тбилиси, Реваз и ребята будут его навещать. А ведь могли бы куда-нибудь в Россию заслать, в Сибирь.
– Мери, спасибо тебе огромное, что ты полетела со мной. Я это очень ценю, честное слово. Но пожалуйста, пожалуйста, замолчи, не говори ничего, – и Женя отвернулась к окну.
«Все-таки она добилась своего. Она знала, что я после суда иду к нему на свидание, и встретила меня. А у меня недостаточно ума, недостаточно силы воли, выдержки, чтобы проигнорировать ее. И он еще масла подлил, показал мне, что он знает, что она тут крутится. Это сугубо бабское, я это признаю. Но преодолеть себя не могу. Не могу простить».
Письмо, которое Сева написал Жене из тюрьмы
Ортачала, сентябрь, 1985
Дорогая и единственная, любимая моя и ненаглядная, возлюбленная Женечка!
Сердце обливается кровью, когда я представляю, в какие суровые условия бытия вы попали, ты и моя доченька. Но что делать? Надо уповать на Всевышнего, и я убежден, он пропасть вам (нам) не даст.
Ты знаешь это сама, но я готов повторять бесконечное количество раз – главным в моей жизни всегда была и есть любовь к тебе. Но я хотел бы прояснить несколько вещей.