Не важно, что каждый раз я чувствовала себя после этого отвратительно, я все равно повторяла. Удовлетворения или успокоения это мне не приносило, мне казалось, что я мщу не ему, а себе самой. А потом я поняла, что в результате только себя опускаю. Хоть я и считала, что имею право на такое поведение – после всего того, что он себе позволял.
Я честно себе призналась, что по прошествии времени – а прошло-то всего ничего, несколько лет – я ничего не помню, ни одного лица, никаких подробностей. Наверное, мне было настолько стыдно об этом вспоминать, что я загнала воспоминания так глубоко, что достать их оттуда, из черной дыры, стало невозможно. Заперла эти воспоминания в чулан, а ключ выбросила.
Однако иногда проскальзывала мысль: «Правильно я делала. Я их брала и использовала». Нехорошо относиться к людям подобным образом, но, с другой стороны, не так ли большинство мужчин смотрит на нас, женщин? «Даст или не даст? Дала» – так они определяют женщину.
Когда-то, шутки ради, я составила список всех приставал, донимавших меня на протяжении жизни. От совершенно посторонних до хороших знакомых. На любой, даже приличной, работе постоянно кто-то подкатывал, пытался, пробовал. Когда это облекалось в слова, и произносили их мои начальники, научные руководители, надо было очень деликатно, мягко, шуткой, улыбкой дать понять, что я не заинтересована. В углу меня, конечно, никто не зажимал, но все же из Ганнушкина и института сердечной хирургии мне пришлось уйти. Все друзья Севы, за исключением Марата, даже Антон, даже Игорь, были совсем не прочь.
Антон один раз просто озвучил: «А что? Его все время нет, чем он занят и с кем время проводит, ты не знаешь. Почему тебе нельзя?»
Палкер любил приехать без приглашения и сидеть у меня на кухне часами, попивая чай и уничтожая все съестное, какое только попадало ему под руку. Разговаривал он немного, в основном молчал, и я иногда даже забывала о его присутствии, только удивлялась про себя: и что он околачивается, делать ему больше нечего? Но он мне не мешал, посидит несколько часов, сыграет с дочерью пару партий в шахматы, все подчистую съест и уйдет. Когда он наконец, к моему великому изумлению, высказал вслух свои намерения, я засмеялась ему в лицо.
– Как, и ты туда же? Вы что, все в кассе получили чек, и теперь необходимо его обналичить, а то пропадет? А обналичить нужно непременно вот здесь? – и постучала себя по низу живота.
Он быстро обратил все в шутку и ретировался.
Эта непрекращающаяся собачья свадьба меня оскорбляла. Когда у меня бывали такие моменты, что я опять одна, опять мы с Севой разбежались, опять очередной обман с его стороны, а вокруг на тебя все время облизываются, мне хотелось доказать, что я не только дать должна. Я не давала. Я брала.
Его арест все перевернул. Теперь, когда он сидел, все было иначе. Мне это было неинтересно. Я хранила верность не ему, скорее, самой себе. Я закрылась, ушла в себя и с головой погрузилась в работу. Я не могла думать даже о выходе в театр или на концерт, о приглашении в ресторан, я не говорю уже об интимных отношениях.
Еще с момента появления Леры я решила: если у него есть эта гадость, это не значит, что и я должна пачкать себя. Я настолько была погружена в полный разлом, распад, развал, что у меня и мыслей в этом направлении не возникало. Наверное, подспудно сидела мысль, что он в тюрьме, страдает. И с моей стороны измена будет ударом под дых, ведь у него в данный момент не было возможности ответить мне той же монетой. Своим заключением он избавил меня от необходимости мстить ему.
Если бы я была свободная женщина, незамужняя, я имела бы полное право делать все, что захочу. Однако, какой бы он ни был, как бы мы ни жили все время в разладах, все время в ссорах, но это была моя семья, мой брак, мой муж. И самой себе я могла признаться, что по-прежнему нуждаюсь в нем. Ни бабы, ни тюрьма не освободили меня от него, не перерезали нить, которой мы были связаны.
Я поехала его встречать в аэропорт. Марат на машине и я. Рейс задерживался, я нервничала. Сева вышел, увидел нас, быстро подошел и замер на секунду, не зная, что делать. В объятия друг другу мы не кинулись, но обнялись, тепло, как родные. Я была рада, что он наконец в Москве, что все закончилось для него, что он живой и здоровый. Могло ведь быть и по-другому. Поехали к Софе.
Я подумала, что с момента, как мы были вот так, вместе у нее дома, прошло всего три года, а ощущение – как будто в другой жизни. Я все смотрела на Севу и пыталась увидеть изменения, но нет, это по-прежнему был он, тот же, что и всегда, только потише, поспокойней и не такой веселый. Этой энергии, хлещущей через край, теперь не было сразу заметно, но она все равно угадывалась в нем. А он смотрел во все глаза на меня и тоже, мне казалось, изменений не видел.
Так и шло какое-то время. Сева жил у матери, я – дома. Мы общались, спокойно, нормально, без постоянного ковыряния в грязном белье, без утомительных выяснений, кто прав, кто виноват. Он хотел вернуться домой, просился, повторял: «Ее нет. Ее нет для меня, и для тебя тоже ее не должно существовать. Есть только ты и я, и вся наша жизнь, и наша дочь, и наша семья, и наши матери». Я сочувствовала ему – отсидел, вышел, и у него нет ни дома, ни семьи, ни работы, связи потеряны, с судимостью никуда не сунешься. Денег нет, положения тоже. Но я не могла переступить через себя.
Однажды мы возвращались от Софы ко мне: Сева захотел меня проводить и настоял, чтобы мы пошли пешком – он соскучился по Москве. Дошли по Садовому кольцу до Земляного Вала и увидели, как пожарные машины, разрывая воздух воем сирен, одна за другой поворачивают к нам на Басманную. Я испугалась. Опять пожар на нашей улице, три года назад мы уже чуть не сгорели. Поравнявшись с храмом Никиты Мученика, я поняла, что пожар у нас. Дочь, где она, что с ней? Мы побежали к дому. Около МИХМа выставили ограждение. Напротив дома уже стояло несколько пожарных машин, но подъезжали все новые. Звук сирен звенел в ушах. Из окон соседнего подъезда вырывалось пламя. Вокруг суетились жильцы в тапочках и зеваки, пожарные тащили шланги – настоящее столпотворение.
В подъезде дорогу мне преградил человек в форме.
– Наверх нельзя.
Я его просто оттолкнула и помчалась вверх по лестнице к нашей квартире на пятом этаже. Сева – за мной.
Мы прибежали, открыли дверь, с потолка сочился дым, но не такой густой и едкий, как на лестнице. Обежав все комнаты, я, наконец, сообразила, что дочь накануне уехала на практику – в панике это совершенно вылетело у меня из головы. В дверь с силой забарабанили. Пожарные требовали, чтобы мы покинули помещение. Картины прошлого пожара четко стояли у меня перед глазами, и я закусила удила.
– Никуда я не пойду. Вы меня не можете из моей же квартиры выпроваживать. Только если вы меня силой отсюда вынесете.
Пожарные переглянулись.
– Под вашу ответственность, – они повернулись и ушли.
Я закрыла дверь. За моей спиной Сева схватился за голову.
– Такое вообще невозможно! Ты сумасшедшая, это понятно, но как они могут людей оставлять в охваченном пожаром здании?
– Ничего мы не охвачены, – возразила я. – Горит-то другой подъезд. В прошлый раз то же самое было, та, вторая сторона горела, в нашем же подъезде, но напротив. Ну да, ты же ничего не знаешь, ты в тюрьме был.
В тот раз все началось из-за художников, которым наше жилищное управление сдало мансарды на верхнем этаже под мастерские. Случилось это на Новый год, через пару месяцев после того, как Севу арестовали. Конечно, я ему ничего об этом не рассказывала, ему и своих забот хватало. Художники пили всю ночь и под утро отрубились, оставив непогашенные окурки. Краски, масло, растворители, все вспыхнуло в одну минуту. Все квартиры под ними пострадали, если не от огня, так от пены, которой заливали пожар. Залили так, что у людей провалились потолки с пятого по второй этаж включительно. В результате всю ту сторону пришлось выселять. Нас же тогда спасло только массивное, дореволюционной кладки, кирпичное перекрытие, на нас огонь не перекинулся.
Я высунулась из окна. Внизу, напротив нашего подъезда, к этому времени развернули настоящий штаб. Поставили столы с пультом управления, кнопками и рычажками, как на Байконуре. Над пультом склонились несколько человек в форме, они что-то бурно обсуждали, жестикулировали, мне показалось, указывая рукой прямо на меня. В ту же минуту по окнам ударила пена. Я еле успела отскочить и закрыть окно.
Открыла дверь: по лестницам бежали пожарные со шлангами в руках, пена по ступенькам лилась потоком. Все, как в прошлый раз. Они явно собирались залить нашу квартиру, как тогда соседей. Я ринулась вниз.
На улице, сквозь ноги, шланги, провода, я еле протолкалась к самому главному начальнику у пульта, представительному мужику в форме, с тремя звездами на погонах.
– Прекратите немедленно нас поливать! Вы нам сейчас все зальете – как дальше жить? Мебель, имущество, что со всем этим делать?
– Гражданка, какая мебель? Пожар! Смотрите, как полыхает! Берите самое ценное из дома и спускайтесь вниз!
– У нас ничего не горит! Но вам плевать! Главное, правильное количество пены выпустить, для отчета.
– Если вы так дрожите за вашу мебель, накройте ее чем-нибудь.
– Чем я буду накрывать? Фартучком для ребенка, клеенкой со стола?
Он отмахнулся от меня и повернулся к пульту.
– Если вы не прекратите нас заливать, я буду жаловаться в Организацию Объединенных Наций! Я дойду до самого генерального секретаря! Я буду жаловаться лично товарищу Пересу де Куэльяру! – Генерального секретаря ООН только что переизбрали на второй срок, о чем беспрерывно долдонили в новостях, поэтому его имя запало мне в память.
Почему-то звонкое испанское имя подействовало. Начальник тихо посовещался с другими и сказал, что больше над нами поливать не будут. Под нашу ответственность.
Я вернулась в квартиру. Буквально через пару минут раздался стук в дверь. Начальник сам поднялся и привел с собой взвод пожарных, их было человек пять, огромных, в пожарной форме.