В последние недели перед отъездом в Советскую Россию, когда все было уже решено, Трубников находился в необычном для него приподнятом настроении. И не только потому, что предстояло возвращение на родину и первая в его жизни настоящая большая работа. Алексей испытывал никогда еще не изведанное им прежде чувство удовлетворения от сознания своей правоты в оценке рабочего класса. Эти люди, которых пытались изобразить тупыми рабами или свирепыми извергами, восстанавливали хозяйство своей страны. И проявляли при этом не разгильдяйство лодырей — теперь, мол, свобода! — а героическое трудовое напряжение, не фанатизм, а политическую терпимость, трезвое предвидение и такт. Его долг русского специалиста — быть с ними. И помогать, насколько хватит его сил, в их великой созидательной работе.
Проявление открытой враждебности к Советской России в тогдашней Германии было не таким модным, как в других европейских странах. И Германия, и Россия находились в особом положении по отношению к внешнему миру, хотя и каждая по-своему. В некоторых экономических и даже политических областях они сотрудничали и были друг другу обязаны. В среде немецких рабочих просоветские настроения были распространены не только среди коммунистов.
Но большинство немецких интеллигентов смотрели на будущее большевизма весьма скептически. Многие считали, что, судя по НЭПу, первое увлечение революцией уже прошло. Большевики, кажется, начинают понимать, что попытка чисто насильственного преобразования общества по марксистским рецептам и схемам терпит явную неудачу. И когда они поймут это до конца, то перестанут быть большевиками. Испытание временем — вот что для большевизма является историческим экзаменом, выдержать который он не сможет.
Другие не верили в возможность перерождения большевиков. Считали, что они будут продолжать свои опыты по социальной вивисекции до тех пор, пока окончательно не погубят подвластную им часть человеческого общества. Или пока какие-то силы извне не уничтожат самих экспериментаторов.
Некоторые пыталась объяснить успех большевизма законами социально-исторической психологии. Людская масса, утверждали они, особенно в своей отсталой части, склонна к периодическому увлечению фанатическими и воинствующими религиями. Такими были Христианство и Ислам в период своего становления и победоносного шествия. Таким является коммунизм большевистского толка. Человечество от века страдает падучей болезнью, и сейчас происходит очередной из ее припадков.
Инженер Рудольф Гюнтер был старше Трубникова года на три. Алексей сдавал ему свои первые лабораторные практикумы в Гохшуле. Теперь они работали вместе, хотя Трубников и не состоял еще в официальном штате лаборатории. Гюнтер не разделял полумистическнх взглядов на большевизм и не утверждал, что политические доктрины Маркса и Ленина непременно обречены на неудачу. Но, убежденный социал-демократ, он считал насильственный путь преобразования человеческого общества чреватым такими страданиями и бедствиями, которые лишают эти преобразования практического смысла. Во всяком случае, для тех поколений, на долю которых они выпадут. Страдания и лишения во имя отдаленного будущего Гюнтер считал проявлением политического юродства и в массовость подобных настроений не верил вообще. Он утверждал, что если и кажется иногда, что целые народы охвачены энтузиазмом подобного рода, то это плод недоразумения или обмана. Только при отдельных стихийных восстаниях, когда эмоции возмущения и злобы на короткое время берут верх над всем остальным, восставшие не думают о политических или экономических выгодах для себя. Большие революции совершаются народами только под знаком надежды на конкретный, непосредственный и положительный результат. И если народная мечта оказывается чаще всего чем-то вроде клока сена на конце дышла для лошади в упряжке, то вина за это лежит не на революционном народе, а на его вожаках, неумных фанатиках или безответственных политических авантюристах. И когда революция удается, а массы разочаровываются в своих надеждах и ожиданиях, эти вожаки неизбежно превращаются в погонщиков вольно или невольно обманутого ими человеческого стада. Для вящей убедительности своих воззрений Рудольф прибегал к предпринимательской прозе: «Издержки производства превышают возможную выгоду», «Товар не стоит своей цены».
Теперь он сердился на большевиков еще и за то, что те перетягивают к себе его Алекса. С ним у Гюнтера установился тот вид симбиоза в научной работе, когда сотрудники взаимно стимулируют творческую энергию друг друга. И о результате такого сотрудничества часто можно говорить не как о сумме усилий, а скорее как о произведении этих усилий.
Трубников был огорчен не меньше Гюнтера и обещал ему, что их сотрудничество в виде письменного обмена идеями и опытом непременно будет продолжаться. И так как Рудольф продолжал брюзжать на большевиков, Алексей, неожиданно для себя, начал с горячностью их защищать. Защита получилась не слишком убедительной, так как и марксистское учение, и политическую программу большевистской партии Трубников представлял себе довольно смутно. Единственным результатом этого спора было то, что Гюнтер сказал тогда, сердито махнув рукой:
— Это говорит в тебе ваш исконный монголо-славянский коммунизм! — Он и в самом деле был близок к убеждению, что в каждом русском сидит большевик.
В эту ошибку впадали многие иностранцы, как в те годы, так и десятилетиями позже. Они не понимали, что всякий, кто поносит большевизм, безусловно являющийся продуктом исторической деятельности русского народа, вольно или невольно, в явной или скрытой форме оскорбляет этот народ. В каждом настоящем русском это вызывает протест. И даже если он весьма далек от большевизма, то, не имея возможности отделить его от своего народа, вынужден иногда даже невольно, за него вступиться. При этом обычно происходит не замечаемое спорщиками отождествление и смешение понятий, приводящее к недоразумению и недопониманию.
Мать Алексея приняла его решение вернуться на родину с двойственным чувством радости и страха. И дело было даже не в новых тяготах переселения и ломке установившейся было жизни. Она все еще побаивалась большевиков. Отделаться от представления о них как о каких-то чудищах было трудно. Но оставаться на чужбине стареющей женщине было еще трудней. Мать не могла, как ее сын, уйти от гнетущей тоски в работу или, как дочь, в строительство собственной семьи. Она могла бы остаться в этой семье. Но именно в ней свою чужеродность, национальную и социальную, Трубникова ощущала особенно болезненно и сильно. Главное же — она нужна Алеше, хотя сам он этого никогда не говорил. Он ведь совсем один, и намерен оставаться одиноким на всю жизнь. Разговоры о женитьбе, если они заводились в его присутствии, Алексей всегда слушал с недоумением, как какую-то дикую фантазию, а потом сердился и уходил. Старуха вздыхала. Кажется, никто из Трубниковых не был вполне нормальным. К Алешиным ненормальностям она относила и его полное равнодушие к вопросам семьи и продолжения рода. Внуки от дочери у нее скоро будут. Добропорядочная бюргерская семья немыслима без «киндер». Но это будут немцы. Род же Трубниковых искони русский.
И может быть, воздух родины пробудит в Алексее естественные жизненные устремления, приглушенные его маниакальной приверженностью к своей науке? И не только воздух, а и русские девушки, которые, небось, не перевелись там, на Руси, даже при большевиках… Старуха собиралась почти весело.
Родился Алексей в городе Санкт-Петербурге, жил и рос в нем до четырнадцатого года. Выехал в семнадцатом из Петрограда, а вернулся уже в Ленинград.
Общий, неповторимый облик города остался, конечно, прежним. Те же величественные и великолепные архитектурные ансамбли, те же, единственные в своем роде, перспективы мостов и набережных Невы. Но вблизи было видно, что бывшая столица бывшей империи утратила свой былой чинный и чопорный вид. И не только потому, что обшарпанными оставались стены дворцов и покрылись пылью и грязью бесчисленные статуи. Совсем другой внутренний облик городу на Неве придавали его люди. И если Ленинград от Петербурга отличался только в незначительных деталях, то ленинградцы от петербуржцев рознились едва ли не больше, чем люди разных наций и даже разных эпох.
Общим для них оставался, казалось, только русский язык. Но и в нем появились непривычные, режущие ухо новообразования. Особенно неприятными казались сокращенные и составные слова, часто уродливые и смешные. Так же, как одежда и прически, язык носил на себе следы небрежного, неряшливого отношения.
И все же он был русским. А для Трубникова, долгие годы не слышавшего его звучания как общего языка окружающих, этот язык составлял теперь главную часть ощущения, что он среди своих, соплеменных ему людей.
Трубниковы приехали в конце лета, когда уже совсем погасли белые ночи, но было еще довольно тепло. Ленинградцы постарше были одеты чуть не сплошь в длинные толстовки и измятые брюки. Мужчины при галстуках встречались очень редко. Простенькие платья и блузки женщин были начисто лишены способности хоть сколько-нибудь усилить их привлекательность. Взгляд приезжего из-за границы невольно притягивали к себе головные уборы многих женщин, преимущественно молодых — красные косынки и мужские кепки. Почти все они были коротко острижены, а их кепки и косынки нередко сочетались с кожаной курткой и папиросой в зубах. Многие совсем еще молодые юноши и девушки были одеты в юнг-штурмовки, полувоенные костюмы цвета хаки с портупейкой через плечо. И все, старые и молодые, были обуты во что придется, вплоть до спортивных тапочек.
Прохожие с некоторым удивлением смотрели на молодого человека, одетого чуть по-иностранному, но без обязательных признаков интуриста — «Кодака» через плечо и клетчатых штанов-гольф. И бродящего по городу не с табуном таких же иностранцев и что-то лопочущим гидом, а в одиночку. А главное, если этот человек и останавливал свое внимание на чем-нибудь в отдельности, то это был не собор или дворец,