а что-нибудь вроде обыкновенной средней школы с трехзначным номером на вывеске. Не всякий горожанин знал, что это старинное мрачноватое здание, во дворе которого бегают и орут на переменках ребятишки, одна из бывших мужских гимназий. И уж никто из них, конечно, и понятия не имел, что именно в ней учился Алеша Трубников. А вон за теми окнами помещался физический кабинет, где высокий угловатый мальчик в гимназической форме помогал готовить к предстоящим занятиям классные опыты милому чудаку-физику. Где он теперь, этот первый его настоящий учитель? Жив ли он? И куда занес его страх перед извергами-большевиками, не щадящими никого, кто не таскает кули с поклажей, не мостит улицы и знает чуть больше того, чему могли научить в приходской школе? Было известно только, что и он бежал в семнадцатом за границу вместе с буржуями.
Трубниковым предоставили комнату в коммунальной квартире. На общей кухне чуть не круглосуточно гудели примусы и визгливо ссорились хозяйки. Среди перегородок, тупичков и всяких клетушек с трудом можно было угадать первоначальный план квартиры. Наверное, и прежняя квартира Трубниковых, которой они так стыдились когда-то из-за ее тесноты и бедности, вот так же поделена на клетушки, в которых живет полдесятка семей, а на кухне гудят примусы.
Мать и сын ходили посмотреть на дом, в котором жила их семья и в котором родился Алеша. Построенный по-старинному добротно, дом стоял незыблемо. И только его фасад, не слишком веселый и прежде, стал еще угрюмее.
Трубниковы могли, конечно, под каким-нибудь предлогом посетить свою бывшую квартиру. Но они только постояли на противоположной стороне улицы. Сын смотрел с угрюмой задумчивостью, мать украдкой вытирала глаза.
Ефремов обрадовался Алеше так сильно, как не радовался даже библейский отец возвращению блудного сына. Сразу же посвятил его в планы своей будущей лаборатории. В них предусматривалось сооружение установки для сжижения гелия, определение абсолютных значений энтропии, изучение явлений сверхпроводимости и сверхтекучести и многое другое, от чего даже у сдержанного на проявление восторга Алексея захватывало дух. Ну, а в качестве своего главного помощника профессор Ефремов намечал инженера Трубникова.
Через два года Алексей был уже старшим научным сотрудником новой лаборатории и доцентом того самого Политехнического, поступление в который определило его дальнейшую судьбу.
Здесь, как и всюду, мало изменилась внешняя обстановка и неузнаваемо изменились люди. В солидных, мрачных корпусах со сводчатыми длинными коридорами теперь не было студентов и преподавателей в форме, придававшей институту строгий казенный вид. Их и различить-то между собой было подчас трудно, так как кое-кому из студентов перевалило уже за тридцать. Многие из них успели не только потрудиться, но и повоевать в гражданскую. Одевались будущие советские инженеры, конечно, во что придется, но выглядели еще беднее, чем все. Шиком здесь считались кожаные куртки, но ими счастливо обладали очень немногие.
Встречались и девушки, о которых в прежнем Политехническом и речи быть не могло. Почти все студентки-политехнички были острижены, курили папиросы и носили кепки и кожаные куртки. Во всем этом проявлялась психологическая потребность продемонстрировать женское вторжение в исконно мужскую область деятельности. А потребность эта вызывалась, по-видимому, подсознательной неуверенностью в конечном успехе такого вторжения.
Преподавательскую работу Алексей Дмитриевич вел исключительно по необходимости. Нужно было готовить кадры. По-настоящему он интересовался только научной работой. Поэтому когда физико-технический отпочковался в виде филиала в самостоятельный институт, был переведен в другой город и директором этого института назначали Ефремова, Трубников, не задумываясь, уехал с ним. Старенькая мама, прощаясь с городом во второй раз, опять стояла перед хмурым домом, в котором прошла ее невеселая молодость. И снова, прячась от редких прохожих, вытирала глаза.
Криогенная лаборатория в новом институте должна была стать одной из крупнейших в Европе. Ее организатором и руководителем был назначен Алексей Дмитриевич.
Через несколько лет лаборатория уже не умещалась в зданиях института и переселилась в пригород, где был построен целый криогенный городок. Работы сотрудников лаборатории нередко публиковались и за границей, особенно в «Цайшрифт», к которому Трубников навсегда сохранил особую симпатию. Поддерживал он связи и со второй своей альма-матер — Высшей Технической Школой. С Гюнтером, ставшим теперь уже профессором, Алексей Дмитриевич переписывался постоянно.
Нацистский переворот в Германии поставил членов социал-демократической партии вне закона. Гюнтеру, как и многим другим немецким ученым, пришлось бежать за границу. Рудольф оказался в Австрии. Но в этой маленькой небогатой стране не было ни достаточно оснащенной специальной лаборатории, в которой он мог бы продолжать свою работу, ни гарантии, что сюда не дотянется бронированный кулак Третьего Рейха. А Алекс Трубников в письмах из России соблазнял приятными перспективами развития науки в этой, недавно отсталой, стране. Особенно в том институте, которым руководит его старый товарищ и друг, ставший в этом году академиком.
Ефремов добился от советского правительства приглашения в Союз не только Гюнтера, но и ряда ученых старшего поколения. Эти ученые, лишившись родины, потеряли и возможность заниматься экспериментальными исследованиями в привычном масштабе.
Несмотря на множество нерешенных проблем, в Советском Союзе выделялись значительные средства на ведение исследований в фундаментальных разделах физики, хотя тогда никто еще и подумать не мог, какое значение для человечества приобретут эти исследования уже в ближайшие полтора десятка лет. Ученых-физиков, соглашавшихся на принятие советского гражданства, принимали охотно и предоставляли им сносные условия быта и работы.
Здешний политический климат новые граждане осваивали с трудом. Многого не понимали. И все же вряд ли кто-нибудь из них поверил бы тогда предсказателю, сумевшему увидеть их недалекое мрачное будущее. Для доктора Гюнтера, приехавшего в числе первых ученых-антифашистов, неуютность обстановки скрашивалась еще и старой дружбой со своим сотрудником и нынешним шефом.
К этому времени Алексей Дмитриевич остался совсем один. Старушка Трубникова неизлечимо заболела и, промучившись полгода, умерла. Сын, никогда прежде не бывший с матерью не только ласковым, но даже просто внимательным, во время ее болезни проявил исключительную заботу. Он приглашал к ней выдающихся врачей-ученых, добился помещения в лучшую клинику города, часто навещал больную в ее отдельной палате. О неизбежной кончине матери он думал теперь с ужасом и скорбью. С ним произошло то же, что происходит с очень многими по природе честными людьми. Привычное с детства эгоистическое равнодушие к женщине, давшей им жизнь, осознается слишком поздно. Долг перед ней становится очевидностью только вместе с сознанием всей огромности и неоплатности этого долга.
Мать при встречах всегда просила его не тратить времени и средств на безнадежные попытки ее спасти. Свое положение больная хорошо понимала и о близкой кончине думала только как об избавлении от мук. Ее больше волновала судьба сына, который остается один-одинешенек. Кто встретит его теперь в пустой квартире, приготовит обед, постелет постель? Еще больше угнетало сознание, что их род угаснет, если сын так и останется одиноким. Трубникова принадлежала к тому типу женщин — продолжательниц рода, жизнь которых полностью растворяется в жизни семьи и потомства.
За несколько часов до смерти, когда у больных нередко утихают их страдания, а сознание становится ясным, мать попросила вызвать к ней сына. Алексей Дмитриевич приехал сразу, бросив все дела. Держа его крупную, твердую руку в своих, ставших почти прозрачными бессильных руках, умирающая долго смотрела в лицо немолодого сурового мужчины, который для нее оставался все тем же упрямым, несговорчивым мальчиком. Но кроме обычной покорности судьбе в этом взгляде было еще и выражение робкой мольбы.
— Сыночек, обещай мне… — Она с трудом подбирала слова. Даже перед лицом смерти мать не хотела, чтобы они звучали как назойливое повторение.
Сын опустил голову. Он знал, о чем может попросить его умирающая мать. И боялся этой просьбы. Она поставила бы его перед выбором между ложью и жестокостью.
Но мать поняла. И не закончила начатой фразы. Теперь в ее взгляде была не мольба, а горестное сострадание. Как будто не она, а рослый и сильный человек перед ее кроватью стоял на пороге смерти.
— Прости меня, Алеша. Живи, как хочешь… Только запомни мое желание… Последнее, Алеша… Пусть ко мне на могилу… когда-нибудь… придут внуки… Мои внуки, Алешенька… — Последние слова умирающая произнесла едва слышно.
Теперь уже сын держал в своих ладонях холодеющие руки матери. И склонялся к ним все ниже, пока не коснулся лицом. Дрогнули под небрежно накинутым белым халатом широкие плечи. Пожилая сиделка, деликатно отошедшая к окну, услышав глухой, сдавленный звук, вышла в коридор.
— Не надо, Алеша… Мне хорошо… Только пусть они придут… Пусть придут… — Мать пыталась погладить волосы сына.
Через несколько минут она снова впала в беспамятство и, уже не приходя в сознание, умерла.
А через полтора года после ее смерти произошло то, чего никто уже не ожидал. Алексей Дмитриевич женился.
Даже самому себе он не сумел бы ответить, почему он изменил одному из главных и, казалось бы, окончательно принятых принципов своей жизни. Была ли причиной этого охватившая его тоска полного одиночества, не испытываемая им ранее, или повлияла на него предсмертная просьба матери? Но скорее всего поздняя, а потому невероятно сильная и прочная любовь к Ирине при любых условиях преодолела бы все принципы и все зароки…
Но теперь своей жизни без Ирины он представить уже не мог. Простая мысль о том, что встречи с ней могло и не произойти, казалась ему абсурдным, несуразным допущением. Куда более искусственным, чем четвертое измерение или корень из минус единицы.