Алексей Дмитриевич не строил никаких теорий. Точнее, его ум ученого, привыкший оперировать логическими категориями и точными данными, оказывался бессильным разобраться в хаосе противоречивых фактов и их бессмысленности. Но если он и раньше угадывал в политике репрессий чью-то твердую злую волю и чей-то последовательный, хотя и низкий, ум, то сейчас в их существовании Трубников более не сомневался. Вакханалия беззакония, несомненно, имеет своего разумного дирижера. И все его действия направлены на достижение какой-то темной и определенной цели.
Главный практический вывод из этого положения состоял в том, что всякая надежда на обратный ход событий является иллюзорной. Дирижер, несомненно, обладает громадной властью. Нет ни малейших оснований думать, что существуют силы, способные заставить его изменить проводимую в стране политику.
Значит, не должно быть места и для надежды, которая есть не что иное, как ощущение возможности, что желаемое совершится. Если же это ощущение заведомо ложно, то надежда не более как самообман слабых духом, извечная мать дураков. Прежняя догадка сменилась теперь положительным знанием, что выйти отсюда, спасти себя, даже ценой любых уступок ежовскому следствию — невозможно. Но можно думать, что при правильном поведении, дело ограничится потерей нескольких лет жизни, после которых все опять войдет в какую-то приемлемую колею.
Некоторые товарищи по камере говорили Трубникову, что как известный ученый он менее других должен опасаться не только своего физического уничтожения, но даже сколько-нибудь длительного отстранения от научной работы. Даже независимо от того, будет он выпущен на свободу или нет. Приводили как пример пресловутого профессора Рамзина с его партией. Ефремов оказался тогда едва ли не единственным известным Трубникову старым специалистом, избежавшим ареста и привлечения к делу контрреволюционной «Промышленной партии».
Тогда были арестованы почти все инженеры и ученые, работавшие в области техники и экономики. Все они признались в подготовке и совершении вредительских актов, имеющих целью расшатывание экономики молодого Советского государства. И все были осуждены, многие даже приговорены к расстрелу. Но затем, за исключением самого Рамзина и еще немногих главных руководителей Промпартии, их всех помиловали с возвращением гражданских прав и назначением на ответственные посты. Ибо, как было сказано в специальном постановлении Правительства, «Советское государство не мстит бывшим врагам, которые осознали свои преступления и выразили искреннее желание загладить их самоотверженным, честным трудом».
Со многими из амнистированных Трубников был знаком лично, постоянно сталкивался с ними по работе. Сам он не считал деликатным спрашивать бывших промпартий-цев, что, собственно, они тогда совершили или намеревались совершить. Но другие — чаще это были родные и близкие прощеных вредителей — пытались спрашивать. Однако эти попытки всякий раз наталкивались на яростный отказ отвечать и категорическое требование никогда больше к этому вопросу не возвращаться.
Прежде Алексей Дмитриевич почти не сомневался в реальном существовании Промпартии, хотя и не думал, чтобы она могла иметь тот размах и те масштабы, до которых ее раздули органы ГПУ и советская пресса. Но теперь, узнав повадки НКВД, он уже не верил в нее совсем. Однако кому и для чего надо было разыгрывать этот грандиозный спектакль?
Председатель ЦК Промпартии, директор Всесоюзного теплотехнического института профессор Рамзин был осужден на десять лет заключения. Но уже через два года был освобожден и награжден орденом за разработку парового котла особой конструкций, названного котлом Рамзина. Этот котел был объявлен едва ли не революционным событием в теплотехнике. Куда более важные изобретения не вызвали и сотой доли того внимания, которым была окружена работа Рамзина. Было очевидно, что дело не в самом изобретении Нужен был повод, чтобы подчеркнуть: гнев сменен на милость по отношению к ее автору. Милость же Рамзин заслужил своим поведением на суде. Он проявил тогда предельное усердие в саморазоблачении и готовности выдать всех и вся. Главный обвиняемый был буквально упоен своей ролью кающегося грешника и предателя по отношению к товарищам по заговору. Этим была проникнута его речь, что выглядело странно и отвратительно, даже если принять, что Рамзин полностью разочаровался в самой основе своего заговора и в мотивах, его оправдывающих.
Выходило, что он — либо предатель и трус, если Промпартия существовала, либо — провокатор и клеветник, если она такая же выдумка, как и те бесчисленные заговоры, которые плодятся на бумаге в стенах нынешнего НКВД.
Некоторые считают, что поведение Рамзина оправдывается его стремлением сохранить себя для науки. Но каким самомнением или какой податливой совестью надо обладать, чтобы с готовностью заплатить за свое спасение жизнью и свободой тысяч людей!
Трубников не сомневался, что и ему будет предложено оклеветать своих товарищей и друзей за возможность продолжить научную работу.
Ефремов, Гюнтер и другие арестованные раньше него сотрудники института, вероятно, отрицают свою виновность, как и надлежит честным и принципиальным людям. Если он станет на путь помощи следствию, то его заставят уличать их и называть тех, кто еще находится на свободе. Кое-кто тут, в камере, уговаривает других поскорее становиться на этот путь и не губить себя напрасным сопротивлением. Алексей Дмитриевич и думать не мог прежде, как непрочен у большинства людей панцирь моральной стойкости и внутренней честности.
Один из сокамерников уверяет, что ежовские следователи получают с головы. Иначе и в самом деле трудно объяснить их жадность и неразборчивость в пополнении списков участников выдуманных контрреволюционных организаций.
Не забудут энкавэдэшники и о жене Трубникова. Тем более что она не только его жена, но и ближайший сотрудник, через которого шла почти вся институтская переписка с заграницей. К тому же социальное происхождение Ирины весьма сомнительно с точки зрения НКВД. И над ней повис дамоклов меч. И возможно, что прочность той ниточки, на которой этот меч держится, полностью зависит от его способности выдержать предстоящее испытание угрозами, провокациями, а может быть, и пытками. И только в этом заключается надежда, что у его дочери останется мать.
Алексей Дмитриевич на мгновение представил себе, как глубокой ночью по его навету Ирину отрывают от дочери, подвергают всем унизительным процедурам приобщения к миру отверженных, униженных и оболганных людей и втискивают в камеру женского отделения этой же тюрьмы. Как неделей-двумя позже он на очной ставке уличает мать своего ребенка в злостном запирательстве и лжи. Почувствовав омерзение и презрение к этому предполагаемому клеветнику и предателю, Трубников скрипнул зубами и сжал могучие кулаки.
Среди его далеких предков был стрелецкий голова, казненный Петром Первым. Наверное, и его, как и тысячи других, пытали на дыбе при розыске знаменитой грамоты Софьи. Но эту грамоту ведь так и не нашли.
Трубников придирчиво проверял свой актив в предстоящей схватке с насилием и ложью. В этом активе было полное неверие в то, что правительство и ежовское НКВД опомнятся, как и полное безразличие к жизни, если для ее сохранения надо будет потерять честь и уважение к себе. И также была абсолютная уверенность в отсутствии страха перед следовательским кулаком. Даже трубниковский бес, которым он тяготился всю жизнь и проявлений которого постоянно опасался, сегодня был в его активе. Он поможет, если понадобится, вести себя так, как и подобает мужчине из рода, в котором были и безрассудные, и неистовые, и даже сумасшедшие люди, но никогда не было предателей и трусов.
Да, он свободен от необходимости обдумывать свою тактику при первой встрече со следователем, над чем мучительно ломают голову многие другие.
Всё сводится к решительному «нет», несмотря ни на какие посулы и угрозы. А если полезут с кулаками — очень хорошо! Алексей Дмитриевич почувствовал в мышцах рук и в сжатых кулаках ноющее, похожее на зуд ощущение.
Нет, он не будет изобретать для себя несовершенных преступлений, угадывать под следовательские понукания своего вербовщика…
Тут Алексей Дмитриевич поймал себя на том, что уже давно и мучительно пытается этого вербовщика угадать. Опытные арестанты, сопоставив служебное положение товарищей Трубникова по институту, историю их взаимосвязей, последовательность арестов и другие признаки, утверждают, что его вербовщиком должен быть Ефремов. Даже в мыслях это казалось оскорбительным по отношению к старому другу. Николай Кириллович всегда был прямодушным и честным человеком, хорошим товарищем и верным другом. Но и Певзнер, наверное, был хорошим товарищем, любящим мужем и почтительным сыном.
Щелкнуло оконце кормушки. Несколько человек сразу же подняли голову.
— На «тэ»! — сказал надзиратель.
— Троцкий? — спросил тоже бодрствующий студент. — Нет.
На «тэ» в их камере был еще только Трубников.
Пронин был молодым начинающим чекистом. Мобилизованный немногим более полугода назад в следовательский аппарат НКВД, он в справедливости действующих догм и указаний сомневался не более, чем янычар в святости Пророка и законности султанских повелений. Молодой следователь принадлежал к тому многочисленному типу людей, которые всегда стоят за ту Власть, которая у власти. Даже для времени, когда доносительство, инквизиторский догматизм, политическая и идеологическая нетерпимость были объявлены высокими гражданскими добродетелями, Пронин мог служить эталоном идеального типажа фискала и догматика. В формировании этого типа участвовали, вероятно, и врожденные свойства его характера и психики, и условия развития будущего чекиста с ранней юности, и официальная мораль времени.
Отец Пронина, рабочий-грузчик, не вернулся с гражданской войны, на которую ушел с красными частями. Мать, выбиваясь из сил, кормила четверых ребят, работая уборщицей и подрабатывая стиркой белья. Отчаянно пытаясь как-то облегчить тяжелую вдовью жизнь, она решилась заняться тайным изготовлением самогона для продажи. Но, строго наказуемая в те времена, незаконная фабрикация и торговля продолжались недолго. Старший сын, пионер, донес на мать в милицию. При обыске он показал место, где она хранила самогонный аппарат и готовую продукцию.