Мелькнула мысль, что Кощей нарочно подсунул ему Трубникова, зная, что на нем молодой следователь срежется. Но такое предположение сразу же отпало. Не только его начальник, но и следователи из отдела Котнаровского не предполагали в этом подследственном ничего подобного. Пронину просто не повезло. И очень крупно. Если сегодняшняя беседа с Трубниковым кончится ничем, значит, Пронин не умеет допрашивать арестантов такого ранга. И оставят его на осточертевшем ширпотребе.
Воздействовать на этого человека криком, бранью и угрозами — дело явно бесполезное. А пинки и пощечины были бы даже опасны, когда они находятся в кабинете только вдвоем. Можно, конечно, действовать увещеванием. Наобещать Трубникову всяких поблажек, если признается, и пугать усилением наказания и жестокими мерами, если будет упрямиться. Но верят в реальность посулов только наивные или поглупевшие от страха люди. А тут ни наивностью, ни глупостью, ни страхом и не пахнет.
Представление в соседней комнате окончилось. Но и наступившая относительная тишина не помогла Пронину что-нибудь придумать. А допрос надо было начинать.
— Имя и отчество, Трубников? — это было произнесено уже обычным, освоенным специально для допросов скрипучим голосом. Особенно противно звучало обращение — Трубников.
Алексею Дмитриевичу очень хотелось крикнуть: «Как вы смеете, мальчишка!» — но он сдержался и ответил.
— Год рождения?
Пронин задавал вопросы, не поднимая головы от бумаги и излишне тщательно записывая ответы. Он тянул время, как не подготовившийся к экзамену ученик.
По тону ответов он чувствовал, что допрашиваемый держится по-прежнему непочтительно и почти вызывающе. Другому бы это дорого обошлось. А тут приходилось терпеть. И перейти к главному вопросу по существу дела.
— В какой контрреволюционной организации состояли, Трубников?
Пронин задал этот вопрос в прежнем тоне и так же не подымая головы от бумаги. В отрицательном ответе он был почти уверен, как и в том, что такой ответ будет означать неудачу в деле, на которое он возлагал столько надежд. И все же, как школьник, наобум отвечающий на вопрос экзаменатора, он чувствовал что-то вроде робкой надежды — а что как угадал?
— Ни о каких организациях я понятия не имею!
Было ясно, что Трубников решил запираться и дерзить. Такое поведение, как правило, подследственным не прощается. Нельзя допустить, чтобы он, вернувшись в камеру, рассказал там, как независимо вел себя на допросе. Но тут дело обстояло еще серьезней. Этот недобитый аристократ, шпион и вредитель, наглым образом отвечающий следователю НКВД, даже и не знает, какую свинью подложил своему следователю! Но он за это заплатит! Пронин испытывал даже какое-то удовлетворение от того, что провал его дебюта стал уже очевидным фактом и терять ему теперь нечего. Досаду и растерянность быстро вытесняла обычная ядовитая злоба и желание отомстить за уязвленное самолюбие.
Стоит нажать кнопку под столом, и ребята, ожидающие таких вызовов в дежурке, сделают из этого спесивого белогвардейца отбивную. Но Котнаровский и ведущий следователь этого не одобрят и сочтут только лишним доказательством непригодности Пронина к ведению важных дел. «Грязная работа», — скажет ведущий следователь, а Кощей скривит губы: «Я же вас предупреждал…»
Будет лучше, если Трубников первый поднимет руку на следователя. Но нужно, чтобы спровоцировал его на это не сам допрашивающий, а кто-нибудь другой. Сводить счеты с ненавистными людьми без всякого риска для себя давно уже стало неосознанным принципом, второй натурой Пронина.
Он незаметно нажал кнопку два раза. Это означало вызов только одного человека.
— Значит, вы отрицаете свое участие в организации заговора в ФТИ? — Холодная злоба помогала теперь Пронину переносить даже взгляд Трубникова. Он сидел выпрямившись и уже не смотрел в бумаги, хотя удавалось ему это не без усилия над собой.
— Да, отрицаю. И организация эта — ваша выдумка!
— А вам известно, что вас уличают ваши же сообщники?
— Все это — провокация и ложь!
В кабинет без стука вошел широкоплечий, приземистей парень в куртке-спецовке и голубой майке. Очень хорошо, что именно этот. Богун был самым сильным, но и самым неспособным из всех мобилизованных в НКВД рабочих-комсомольцев, проходящих сейчас следовательский стаж. Из-за чрезмерной тупости и малограмотности его никак не могли аттестовать.
В присутствии помощника Пронин сразу почувствовал себя увереннее. Разыгрывая возмущение, он крикнул:
— Как вы смеете оскорблять советское следствие? Говорите, как называлась организация, в которой вы состояли?
— Если вы будете на меня кричать, я отказываюсь отвечать вовсе!
Пронин взглянул на Богуна: «Видал?» Тот подошел к Трубникову и стал, подбоченясь, прямо перед ним.
— Ты чего тут раскричался? А ну, встань!
Он хотел приказать подследственному стать к стене «на стойку». Это был самый обычный прием, которым подчеркивалось униженное положение допрашиваемого. Иногда «стойка» продолжалась часами и даже сутками, и тогда она превращалась в пытку.
Трубников продолжал сидеть.
— Встать, проститутка фашистская! — Богун сильно ударил Алексея Дмитриевича по ноге носком тяжелого ботинка.
Гримаса боли на лице оскорбленного человека сменилась через секунду выражением такой ярости, что Пронин вскочил со стула и схватился за пистолет. Богун попятился и тоже сунул руку в карман своей робы. Но выхватить пистолет он не успел. Удар кулаком в невыразительное, широкое лицо оскорбителя и насильника разрядил давно уже требовавшую выхода энергию ненависти. Она накопилась за месяцы тревоги перед арестом, за недели, проведенные в тоске и безвестности в душной камере, в эти последние полчаса, когда наглость вымогателей завершилась актом хулиганского насилия. Была в нем и неосознанная месть за горе Ирины, сиротство Оленьки, за всю бессмысленность и бесчеловечность происходящего, за которое, в сущности, не мог отвечать этот жалкий подручный палача.
Богун отлетел на несколько шагов и ударился о крепкую одностворчатую дверь кабинета, открывавшуюся вовнутрь. Пытаясь удержаться за ее ручку, он осел на пол. Пистолет Богуна, описавший вместе с его рукой широкую дугу в воздухе, ударился о паркет и полетел под шкаф.
Трубников находился в том состоянии почти звериной ярости, которая проявляется иногда в современном человеке как один из видов атавизма. Мышечная сила удесятеряется. Все реакции становятся до предела быстрыми и точными. Чувства боли и страха как бы выключаются вовсе.
Сквозь красный туман, застилавший глаза, вспыхнула оранжевая точка. Человек с лицом, перекошенным от злобы и страха, и от этого еще больше похожим на мордочку хорька, стрелял в Трубникова, стул которого оказался над головой этого человека. Звук выстрела слился с треском дерева, сломавшегося от удара о голову следователя. Прежде чем выпасть из рук рухнувшего на пол Пронина, пистолет выстрелил еще раз. Застекленный портрет Ильича на стене покрылся сеткой лучистых трещин.
Узкая дверь приоткрылась под напором нескольких человек из коридора, распахнуться полностью ей мешал сидящий и все еще оглушенный Богун. Теснясь в проеме, ворвалась группа людей в форме и в штатском. Почти одновременно Трубников получил два или три удара револьверной рукояткой по голове и размашистый удар сапогом в живот.
Лицо и майка Богуна были залиты кровью из разбитого носа и губ. Теперь он сидел на стуле, пытаясь удержать кровь прижатыми к лицу руками. Пронин лежал на диване, и по его бледной щеке стекала узенькая струйка крови. Окружив лежащего на полу Трубникова, несколько человек свирепо избивали его ногами.
— Пре-кра-тить! — Голос начальника отделения звучал зычно и повелительно. И все же один из избивавших то ли не слышал приказа, то ли прикинулся неслышащим. Со зверской методичностью, расчетливо выбирая места для удара, он бил лежащего носком подкованного сапога, пока его силой не оттащили в сторону.
Вбежал человек в белом халате.
— Сюда, доктор, — позвали его к дивану, на котором лежал Пронин.
Взбунтовавшийся арестант продолжал лежать неподвижно — одна рука выброшена вперед, другая — неловко подвернута. Резко контрастируя с седыми висками, кровь лужицей растекалась на полу возле его головы.
Начальник отделения подошел к столу и взглянул в раскрытое дело. Против последнего вопроса на допросном листе стояло: «Свое участие в организации отрицает». Под бланком был другой лист, весь испещренный бессмысленными каракулями. Кощей усмехнулся углами рта, взял папку и вышел из комнаты. Врач, перевязав Пронина, подошел к Трубникову.
Ржавчина из скрытых труб, по которым подводилась вода к стенам «мокрого» карцера, задерживалась в порах бетона, образуя множество разнообразных по форме пятен и потеков. Неодинаковыми были и оттенки ржавого цвета, от светло-рыжего до бурого, на грязно-сером фоне мокрого цемента.
Вода лениво выступала из толщи стен и так же лениво каплями скатывалась вниз. Со сводчатого потолка капли звонко шлепались в лужи на бетонном полу, над которым возвышались две продолговатые плиты. По форме и размерам эти возвышения сильно напоминали надгробия, отличаясь от них тем, что с одного края их поверхности были скошены наподобие больничных топчанов. Плиты служили кроватями заключенным карцера.
Одна из них была пуста. На другой сидел человек, в котором вряд ли даже близкий знакомый узнал бы сейчас профессора Трубникова. Один его глаз заплыл совершенно. Другой тускло блестел сквозь припухшие веки, оставляя только узкую щель. Ссадин и кровоподтеков на лице не могла скрыть даже густая щетина седеющей бороды. Сквозь грязную повязку на голове проступали бурые пятна. Алексей Дмитриевич сидел на своей каменной кровати с той стороны, где на полу было меньше воды, подложив под себя свернутое валиком почти мокрое пальто. Он часто менял позу, опираясь на валик то одним бедром, то другим. Мучила боль, особенно в левом колене. Иногда он вставал и ковылял по своему каземату, обходя лужи, скопившиеся в углублениях пола.