Алексей Дмитриевич сидел на узенькой доске-перекладине, служившей скамейкой. Его спутник, чтобы не садиться к нему на колени, что было бы нормальным размещением пассажиров бокса, делал отчаянные усилия, упираясь локтями в стенки кабинки и стараясь удержаться в стоячем положении. Было совершенно темно. Светились только мелкие дырочки в небольшом железном колпаке, установленном над каждым боксом. Это были вентиляционные отверстия, без которых пассажиры тюремного фургона неизбежно бы задохнулись. Уже стемнело, и через маленькие отверстия был виден свет уличных фонарей, то яркий при приближении к ним, то совсем почти меркнувший.
Там, за тонкой деревянной стенкой, была улица. По ней шли, торопились по своим делам люди, не обращая внимания на обыкновенную хлебовозку, испещренную затейливыми надписями: «хлеб», «хлиб», «брэд», «брот». Может быть, среди прохожих есть знакомые и близкие тех, кого везут в замаскированном тюремном автомобиле. Может быть, прошла Ирина-Автомобиль сильно тряхнуло на выбоине мостовой. Маленький спутник Трубникова не удержался и плюхнулся к нему на колени. Алексей Дмитриевич вскрикнул от острой боли в разбитом коленном суставе.
— Эх, чертов собачник! — зло выругался железнодорожник. — Выдумала же его какая-то энкавэдэшная б…! Не могли обыкновенного ворона замаскировать, раз уж так людского глаза боятся…
Автомобиль круто повернул и остановился. В дырочках ярко вспыхнул свет фонаря. Через минуту машина снова тронулась, и свет померк.
— Ворота проезжаем, — сказал железнодорожник.
— В спецкорпус! — крикнул кто-то снаружи.
Опять короткая остановка под фонарем, снова ворота, и мотор заглох. Очевидно они прибыли к месту назначения. Было слышно, как вышли из машины конвоиры и один из них пошагал куда-то, наверное, с документами на прибывших. Предстояло ожидание приемки.
Товарищу Алексея Дмитриевича уже не нужно было удерживать себя в неудобном положении. Очевидно очень словоохотливый человек, он снова вернулся к теме о воронах и собачниках. Трубников узнал, что собачником называется на арестантском языке тот тип тюремного автомобиля, в котором они сейчас находятся. И что не все эти собачники замаскированы под хлебовозки. Есть и такие, на которых написано — «мясо».
— Приписать бы — живое, — хмуро сострил рассказчик. — Есть даже подделки под автобус. Снаружи все как следует. Окна с занавесками, надпись «служебный». А внутри такой же коридор и боксы.
— Откуда вы все это так хорошо знаете? — поинтересовался Алексей Дмитриевич.
Спутник охотно объяснил. Оказалось, что до конца следствия он сидел не во внутренней, а в железнодорожной тюрьме, расположенной на окраине города. И оттуда его много раз возили на допросы в НКВД. Ну, а теперь, в связи с подписанием двести шестой, прямо от следователя привезли вот в эту общую — центральную городскую тюрьму. Железнодорожник вздохнул.
— Теперь, наверное, никогда уж больше окон своей квартиры не увижу… — и пояснил, понизив голос: — Я эти окна видел, когда меня на допрос в вороне везли. Дом, где я жил, как раз на той дороге пришелся.
Ворон — это старый и обычный вид тюремного автомобиля. Безо всякой маскировки и боксов. Общая коробочка со скамейками и даже оконцами, хотя, конечно, зарешеченными и непрозрачными. А главное достоинство ворона в том, что на его крыше установлен большой вентиляционный колпак с довольно крупными отверстиями. Через них видны окна вторых и третьих этажей.
К сожалению, воронов мало. Основным видом тюремного транспорта является собачник с его паскудной маскировкой и никому не нужными клетушками. И все же один раз рассказчика везли в вороне. Пришлось это на вечернее время, когда в его квартире горела электрическая люстра, переделанная из затейливой керосиновой лампы. Это означало, что семья железнодорожника пока проживает в прежней квартире. Потом, может быть, ее выселят, но жену, слава богу, не арестовали. И, наверное, уже не арестуют. Если НКВД считает, что семью надо ликвидировать, то старается сделать это срезу, не ожидая судебных решений и прочей формалистики.
Удивительно много, оказывается, может дать мимолетный взгляд на освещенное окно своей бывшей квартиры! Дорого бы дал Алексей Дмитриевич за такую возможность. Его квартира тоже во втором этаже.
Когда его увозили, Трубников смотрел через заднее стекло автомобиля. Золотистый свет в детской выделялся ярким прямоугольником в ряду неосвещенных окон. А на стене, поверх занавески, были видны зеленоватые тени от расписанного Ириной абажура. Этот светящийся прямоугольник остался последней отметкой в памяти о жизни по ту сторону черты, проведенной арестом. Он узнал бы его среди тысяч других.
Но зачем думать об этом! Тюремные маршруты лежат в стороне от их Технологической улицы. И надо, чтобы везли обязательно в вороне и непременно не поздно вечером, когда в домах еще горит свет.
Аназвание — ворон — происходит, конечно, от сокращенного — черный ворон, названия черной тюремной кареты…
Возле их машины послышались голоса. Подошли какие-то люди. Раздалось щелканье задвижек и приказ «Выходи!» Трубников с трудом спустился по вертикальной лесенке без перил. Сильно болело колено.
Прямо перед ним возвышался грязно-белый пятиэтажный корпус. И без того унылый фасад обезображивали бесчисленные ежовские намордники, нахлобученные почти на все окна. Небольшой, вымощенный неровным булыжником двор окружала невысокая кирпичная стена с крытыми площадками для часовых наверху и глухими железными воротами. И ворота, и небольшая железная калитка в них были закрыты. За стеной стояли другие корпуса, поменьше и без козырьков на окнах. В отдалении виднелась высоченная, казавшаяся белой от яркого, направленного вдоль нее света прожекторов, главная стена тюрьмы. Это и был, конечно, спецкорпус — тюрьма в тюрьме.
Костю Фролова привезли в том же собачнике, что и Трубникова. Но он был старый, бывалый арестант, и не удивлялся ни фальшивой хлебовозке, ни спецкорпусу, ни огромности Центральной, поразившей большинство остальных арестованных. Фролов уже сидел однажды в этой тюрьме, ездил в собачниках и даже предстал перед судом Военного трибунала. Но в своих показаниях на предварительном следствии загнул такую штуку, что Трибунал не стал судить Фролова и отправил его дело на передоследование. Теперь оно закончено, и Костю снова привезли в Централку ожидать нового суда.
Все это худенький подросток успел вполголоса сообщить окружающим, пока энкавэдэшники в фуражках с красными околышами совещалась о чем-то в сторонке с людьми в черной тюремной форме. На негромкие разговоры арестованных ни те ни другие не обращали внимания. Это обстоятельство Костя особо подчеркивал, вероятно, чувствуя себя здесь кем-то вроде ветерана, старожила и знатока здешних мест.
Костя очень гордился своим отцом, полковником Фроловым, и отцовским орденом Красного Знамени, и его именным оружием. Но и орден, и оружие забрали в ту же ночь, что и отца. Спустя два месяца была арестована и Костина мать. Его маленькую сестру сразу же поместили в детский дом, а Косте сказали, что он тоже будет воспитываться в детском доме, но не здесь, а в другом городе. А пока пускай несколько дней поживет один в прежней квартире — большой уже. И пусть не трогает печатей на шкафах, куда сложили описанное имущество Фроловых для конфискации. И в школу нужно продолжать ходить до отъезда в другой город. Учеба в седьмом классе — дело серьезное и пропускать ее не следует.
Вот в один из этих дней Костя Фролов и вступил на уроке истории в политический спор с учительницей. Рассказывая о генеральной линии Партии и о левом уклоне, учительница поносила Троцкого как отщепенца и предателя. Слово «троцкизм» взрослые произносили понизив голос, либо с проклятиями выкрикивали его с трибуны. На вопрос, что же это такое, они испуганно отмахивались и требовали прекратить подобные разговоры. Для любознательного Кости вопрос о троцкизме приобрел особенно мучительную остроту после ареста отца. Теперь всякий, кто хотел Костю обидеть, мог сказать: «А твой отец — троцкист!» В поисках ответа мальчик листал даже красные томики собрания сочинений Ленина, стоящие у отца в кабинете, стараясь извлечь оттуда все возможные сведения о Троцком.
И почти все запомнил, хотя вопрос о троцкизме оставался для Кости совершенно непонятым и очень болезненным. Он попробовал получить от учительницы истории сколько-нибудь внятные разъяснения о конкретных преступлениях Троцкого. Возмущенная до глубины души учительница, как истинная патриотка, немедленно сообщила «куда следует», что Костя Фролов, видимо, достойный сын своего отца и что яблоко от яблони недалеко падает. И уже через два дня Костя оказался в одной из камер следственной тюрьмы.
Но несмотря на ужас первых дней заключения, мальчик довольно быстро справился с отчаянием — помогли молодость, здоровая нервная система и неистребимая юношеская тяга к приключениям. Когда после первого допроса у следователя Костя понял, чего от него хотят, он разыграл целый спектакль о своем участии в контрреволюционном заговоре. Следователь, видимо крайне неумный и малограмотный новобранец, быстро склеил «дело», даже не пытаясь разобраться что к чему. Он был очень доволен, что не пришлось долго возиться, и передал дело в суд. Но там более опытные товарищи быстро разобрались, что написанное — «сон сивой кобылы в летнюю ночь», это выражение часто употреблял Костин отец. И дело было отправлено на передоследование.
Так называемое доследование было просто пересоставлением Костиных показаний. Следователь теперь был другой и очень торопил Фролова, видимо для того, чтобы не дать ему времени сочинить новую каверзу. Придираясь к написанному по разным поводам, он заставлял его менять текст, перечитывая этот текст так и этак. И все-таки не мог избавиться от подозрения, что тут опять что-то не так. Уж очень хитрая физиономия у этого паршивца.
А интересного в тюрьмах немало. Хотя бы этот корпус. Межэтажных перекрытий внутри него нет. Они есть только у наружных стен, к которым примыкают камеры заключенных. Получается высоченный, на пять этажей зал, освещенный сверху застекленным фонарем, как в производственных цехах. На высоте каждого этажа тянутся металлические галереи с длинными рядами узких массивных дверей. Перила галерей и железных лестниц, которыми они соединены, обиты желтой медью. И на уровне каждой галереи по горизонтали натянута огромная веревочная сетка. Здорово!