теля…
Дежурный с трудом скрыл удивление. Мальчишка-прокурор, оказывается, по-мальчишески же и наивен! Да похоже еще и просто глуп. Не мог придумать менее кляузного повода для посещения тюрьмы. Неужели за месяц службы в своей прокуратуре он не понял, что если будет являться на все вызовы жалующихся на несправедливость арестованных, то ему жизни не хватит! Но конечно, ничего этого начальник тюрьмы прокурору не сказал.
— В настоящее время у нас в списочном составе десятки тысяч заключенных. Вы знаете номера корпуса и камеры, в которой содержится этот…
— Степняк. Корпус номер пять, камера — восемьдесят третья. — Дежурный откинулся на спинку стула, забыв, видимо, что ему не следовало бы выдавать своего изумления — Спецкорпус? Вы получили заявление из спецкорпуса?
— Да, а что?
В глазах посетителя хозяину кабинета почудилось что-то похожее на вызывающую усмешку. Он спохватился:
— Да нет, ничего… — Выручил зазвонивший на столе телефон. — Извините…
Дежурный обрадовано схватил трубку. Он говорил с кем-то из подчиненных о каких-то своих тюремных делах, а сам в это время лихорадочно обдумывал сложное положение, в которое его поставил этот не то дурак, не то провокатор. Конечно, по существующему положению прокурор по надзору за тюрьмами вправе посещать все их закоулки. Но даже во времена, когда нагрузка тюрем и состав заключенных носят обычный характер, здравомыслящие люди на этой должности знают предел их фактических полномочий, дальше которых они не идут. И не ломятся в отделения, где содержатся государственные преступники. Да и как этот парень с портфелем узнал, где находится один из таких преступников, недавно порученный попечению Центральной? Может, он и в самом деле провокатор, подосланный сюда областным управлением НКВД, чтобы посмотреть, как сумеют выйти из создавшегося щекотливого положения главные начальственные лица этой тюрьмы?
По счастью, дежурный помощник вправе заявить, что он здесь не самый главный начальник и не имеет полномочий решать такие вопросы, как пропуск к подследственному, числящемуся за областным управлением НКВД, кого бы то ни было. Пусть товарищ прокурор обратится к самому начальнику тюрьмы, сказал помначтюр, положив наконец трубку. Майор запретил своим помощникам принимать без него ответственные решения. Очень жаль, но представителю прокуратуры придется либо посетить тюрьму еще раз, либо подождать возвращения начтюра, которого вызвал к себе начальник областного управления…
— А это долго?
Дежурный пожал плечами:
— В управлении сейчас часто происходят совещания по делам, связанным с местами заключения. И тогда не исключено, что долго…
— Все равно, я подожду, — заявил посетитель с появившемся на лице выражением мальчишеского упрямства. — Позволите мне подождать здесь?
Хозяин кабинета постарался сделать любезную мину:
— Да, конечно… — тем более что сам он должен отлучиться в один из корпусов. Все они сейчас перегружены, и дел невпроворот. Извинившись, что оставляет гостя одного, дежурный вышел из комнаты. Тот посмотрел вслед ему настороженным понимающим взглядом: пошел, небось, оповестить по телефону своего начальника о прибытии неожиданного и нежелательного посетителя! Жаль, что застать начтюра врасплох прокурору уже не удастся. Но его решение осуществить сегодня свои права остается неизменным. Хотя и стоит ему немалого волевого усилия.
Прошло всего полтора месяца с тех пор, как Корнев закончил Юридический институт и прямо со студенческой скамьи попал на свою нынешнюю должность. Подобным прыжкам в те тревожные годы никто особенно не удивлялся. Это было время сокрушительных падений и головокружительных карьер. Вчерашние студенты, минуя длинную и скучную иерархическую лестницу, становились главными инженерами и главными конструкторами крупных предприятий, главными специалистами проектных институтов, иногда едва ли не действительными членами ученых академий. А почему бы и нет, если вчерашний командир роты сегодня командовал полком, комсомольский организатор при небольшом предприятии назначался секретарем горкома партии, а поднаторевший только на верноподданнических выкриках секретарь парткома завода — его директором. Мутная волна ежовщины топила множество людей, но такое же множество она и возносила на своем грязном гребне. В особенно выгодном положении оказывались молодые специалисты, когда требовалось очередное замещение должности, на которой был необходим формальный образовательный ценз. Выгодно, конечно, только с точки зрения карьеры. Многим, правда, эта карьера пошла затем во вред, вместо специалистов из них получились чиновники. Для других она обернулась скатыванием в ту же яму, где уже находились их предшественники. В чехарде непрерывных смещений просто выталкивание вон неудачно назначенных на высокую должность почти не практиковалось. Его заменяло сталкивание их в пропасть.
Корнев тоже принадлежал к числу выпускников Юридического, к тем, кто неожиданно для себя взмыл на волне арестов. Он вовсе не хотел этого, хотя в свой институт поступил не потому, что не было другого выбора, как для большинства его товарищей по этому институту, а с осознанным намерением стать юристом. Уважение и стремление к этой профессии внушила Корневу его мать, потомственная интеллигентка-идеалистка старой школы. В свое время, закончив женские учительские курсы, она уехала сеять «разумное, доброе, вечное» в глухую сибирскую деревню. Здесь учительница местной школы-четырехлетки вышла замуж на ссыльного Корнева. Это был молодой адвокат, угодивший в Сибирь за укрывательство нелегальной эсэровской литературы. Сама учительница была тоже дочерью адвоката, старого чудака, шокировавшего своих коллег слишком уж резким подчеркиванием, что все граждане России, которым посчастливилось в этой стране получить хоть какое-нибудь образование, являются неоплатными должниками перед ее народом. Сам он в меру сил пытался возместить этот долг, безвозмездно или за гроши защищая в судах неимущих клиентов. Поэтому, когда старик умер, полученного его дочерью наследства едва хватило, чтобы дотянуть до окончания курсов. Зато богатым было наследство нематериальное, заключавшееся в грузе почти народнических представлений о роли русской интеллигенции. Вот эти представления да еще очень неплохое собрание книг по юридическим, философским и историческим наукам и захватила с собой молодая идеалистка, отправляясь в далекую, тогда пугавшую всех Сибирь. Остановить ее было некому, матери уже не было в живых. Хотя вряд ли даже матери удалось бы ее удержать. Рационалистов можно отговорить от их начинаний достаточно сильными контрдоводами против этого начинания. Идея же гражданского долга, верная или ошибочная, материалистическая или идеалистическая в своей философской основе, логической контраргументации неподвластна. Она — дело чувства, хотя это чувство тоже почти всегда пытается подвести под себя некую основу теории.
Административно ссыльный и отправившаяся почти в такую же ссылку добровольно девушка полюбили друг друга и вскоре поженились. Но с ее стороны это опять явилось актом самоотречения: муж учительницы был болен чахоткой. Мише исполнилось всего четыре года, когда его отец умер. Тогда шла Первая мировая война. Потом началась революция, за которой последовала гражданская война. Мать Корнева, воспринявшая и унаследовавшая неопределенно гуманистические идеи отца и далеко не марксистские взгляды мужа, оказалась, как и большинство представителей русской интеллигенции того времени, между Сциллой большевизма и Харибдой белогвардейщины. Миша помнил, как ее арестовывали и попеременно грозили расстрелять то колчаковцы, ругавшие учительницу «красной стервой», то чекисты, откровенно не доверявшие «гнилой интеллигентке». Наконец все это кончилось. Наступили годы относительного затишья, Новой экономической политики и периода Реконструкции.
Сначала Миша учился в той же школе, в которой продолжала работать его мать. Затем, чтобы продолжить его образование, пришлось перебраться в небольшой сибирский городок. Здесь на основе старинной гимназии была открыта школа-десятилетка. Но время, особенно если отсчитывать годы по тому, как растут дети, бежит удивительно быстро. Позади у Миши осталось десять классов средней школы. Он закончил ее отлично. Рос начитанным и вдумчивым парнем. Был членом ВЛКСМ.
Однако типичным комсомольцем тридцатых годов Корнев не стал из-за своей повышенной по сравнению с общим уровнем интеллигентности. Сказывалось происхождение и материнское воспитание. Он тоже, конечно, верил в неизбежность наступления эры коммунизма почти так же свято, как последователь христианского учения в неизбежность второго пришествия Христа, и считал справедливым любое мероприятие по ускорению прихода коммунизма, часто вступая в спор с матерью по вопросу о границах и масштабах социального насилия, допустимого при революционном преобразовании общества. Следуя взглядам покойных отца и мужа, она не могла согласиться с политической практикой большевистского правительства в отношении к собственному народу. Так ли уж необходима ради отдаленного и весьма неопределенного будущего эта жесткая ломка жизни целого народа, целой страны?
Насильственная коллективизация крестьянских хозяйств и непосильные темпы индустриализации ввергли народ в голод и нищету, которым не видно конца. Сын возражал «маловерке» расхожей фразой о том, что социализм в белых перчатках нельзя построить. Что для преодоления технической отсталости и создания в кратчайший срок обороноспособности социалистического государства необходимо идти на жертвы.
Старая народница сердилась. Кто говорит о перчатках? Бывает неизбежна даже кровь на руках. Но только тогда, когда дело идет о преодолении активного сопротивления революции. Большевики же кладут на прокрустово ложе своей железной политики трудовое крестьянство, лишая его права распоряжаться собой и продуктами своего труда. Они загоняют палками целый народ в какой-то казарменный политический социализм! Теперь сердился уже сторонник генеральной линии партии. Его мать все еще оставалась в плену воззрений русской интеллигенции начала века. Следуя этим воззрениям, надлежало бы и хирургию запретить как «негуманный» раздел медицины. Пусть их развивается гангрена или раковая опухоль, только бы не взять в руки нож! Мать кричала, что большевики всегда отличались способностью передергивать аргументацию своих противников и что они действуют не как хирурги, спасающие больного, а как вивисекторы, подобные доктору Моро из фантастического рассказа Уэллса. Этот маньяк, как известно, пытался перешагнуть через естественный ход эволюции живых существ, посредством жестоких операций, придавая им человекообразный вид, а еще более жестоких законов, навязывая им человеческую психику. Но причиняя своим подопытным невероятные страдания, он ничего не добился. Споры эти, как и всегда в таких случаях, не переубедили ни ту ни другую сторону, и каждый остался при своем мнении.