ричина невнятности, а нередко и очевидной лживости ответов официального справочника заключалась в чем-то ином. Корнев долго отчаянно сопротивлялся в душе пугающему его выводу: если не все, то очень значительная часть людей, арестованных НКВД, осуждена несправедливо. Этот вывод подтверждала и вычитанная им в «гроссбухе» справка о судьбе его арестованного товарища. Юровский был осужден и уже увезен в какие-то неведомые дали на целых двенадцать лет. Значит, судили его не за единоличную контрреволюционную агитацию, за которую больше семи лет срока не полагалось, а за принадлежность к какой-нибудь тайной организации.
Но ни в какой организации Андрей не состоял, за это Корнев мог бы поручиться собственной головой.
Но если это так, то всякий честный человек, особенно юрист, узнав об этом, должен поднять тревогу, бить в набат! Беззаконие в СССР, да еще при ныне действующей Конституции, может иметь только местный, локальный характер. Управу на него всегда можно найти, если, конечно, проявить достаточную гражданскую смелость, в республиканских, а если нужно, то и в центральных органах советского правосудия.
Но что если нарушения законности носят не частный разрозненный характер и являются проявлением не обычного «перегиба», усердием не по разуму, а организованной контрреволюцией? Было очень похоже, что вредители свили свое гнездо в самом здешнем управлении НКВД. Прикрываясь секретностью, будто бы необходимой при борьбе с тайной контрреволюцией, они компрометируют советскую законность и истребляют нужных стране людей. При своих нынешних чрезвычайных полномочиях областное Управление грозного Наркомата могло так же запугать и подчинить себе суды по политическим делам, как запугало и подчинило здешние органы прокуратуры.
Подозрение было ужасным и в другое время могло бы показаться неправдоподобным, почти кощунственным. Но сейчас и сам Сталин, и его верный нарком внутренних дел Ежов с его заместителями, и генеральный прокурор Союза — все призывали к бдительности, недоверию к авторитетам, кроме, конечно, авторитета Вождя, недоверию к самому безукоризненному революционному прошлому и даже к самому инквизиторскому усердию в борьбе с той же контрреволюцией. Враги народа нынешней формации выработали в себе дьявольское коварство, изобретательность и хитрость. Нет ничего немыслимого и жестокого, что бы они не могли использовать в своей отчаянной борьбе с генеральной линией Партии.
Однако самая беспощадная борьба с внутренними врагами, в тысячный раз повторял себе молодой юрист, ни в малейшей степени не должна допускать отступлений от законности. Законностью же, по крайней мере в здешней области, по-видимому, и не пахло. Об этом говорила атмосфера трусливого соглашательства, царившая в ее главной прокуратуре, невнятные ответы «гроссбуха», ходившие по городу темные слухи. Содействовать восстановлению законности, вывести на чистую воду контрреволюционеров из местного управления НКВД, буде они там засели, было бы делом чести юриста и доблести подлинного Гражданина. Но для этого надо располагать неопровержимыми фактами и прямыми уликами, а как и где их добыть?
Для работника прокуратуры самым прямым путем их получения было бы посещение политических тюрем, где содержатся жертвы предполагаемого беззакония. Но для проникновения в эти тюрьмы нужен какой-то неотразимый предлог. Надо было помнить, кроме того, что если в местном Управлении хозяйничают враги, то первое же посещение прокурором их владений может стать для него и последним. Особенно если он сразу же не добудет там компрометирующего их материала, достаточного для обращения в вышестоящие органы. Это и был тот случай, когда выполнение служебного долга было связано с риском, требующим гражданского мужества. Однако повода для проявления такого мужества пока не было, политические тюрьмы молчали. Корнев давно уже не верил в то объяснение этого молчания, которое получил в первые дни своей работы здесь. Скорее оно было лишним подтверждением творящихся вокруг беззаконий. Но если право кого-нибудь из арестованных писать жалобы и заявления в установленные инстанции каким-то образом нарушается администрацией тюрем, то прокурор по надзору за ними обязан был пресечь это нарушение и поставить вопрос об ответственности виновных. Установление уже одного подобного факта дало бы ему в руки оружие для борьбы с местными нарушителями законности. Но не станешь же просто проситься на экскурсию в политическую тюрьму! Такая экскурсия ничего не даст, а назойливого прокурора, скорее всего, под каким-нибудь предлогом отстранят от должности. Надо было терпеть и ждать подходящего случая.
И случай представился. Однажды, разбирая свою долю почты от бытовиков главной городской тюрьмы, Корнев обнаружил в обыкновенном конверте, надписанном обыкновенным карандашом, весьма необыкновенное по виду письмо. От узенькой, почему-то напоминающей полумесяц, полоски картона с рваными краями пахнуло жутью старинных темниц и застенков, рассказами о которых Миша Корнев зачитывался в детстве. Но уже тогда он понимал, что и эти рассказы и их герои в какой-то степени вымышлены. Сейчас же он держал в руках подлинный документ — лоскуток картона, исписанный, несомненно, кровью. Чтобы установить это, не нужно было даже того небольшого курса криминалистики, который будущие юристы проходили в своем институте.
Вполне реальный узник корпуса номер пять здешней городской тюрьмы — Корнев знал уже, что это корпус для политических арестованных — собственной кровью написал в прокуратуру заявление с просьбой посетить его в камере. Кровь вместо чернил означала, что к обычным письменным принадлежностям этот заключенный не имеет ни малейшего доступа, что было противозаконно. Вложил письмо в конверт и отправил его по адресу уже кто-то другой. В этом тоже не могло быть сомнения.
Фамилия автора заявления, обещавшего довести до сведения прокуратуры нечто, по его утверждению «особо важное», показалась Корневу очень знакомой, хотя к числу особенно распространенных она и не принадлежала. Начальные буквы имени-отчества какого-то Степняка, выведенные бурыми каракулями, были, однако, достаточно разборчивыми — И.С. Можно быть почти уверенным, что зовут его Иваном. Сочетание этого имени с фамилией автора записки тоже, как будто, знакомо…
«Слово имеет член обкома партии Степняк Иван Степанович», — всплыло вдруг в памяти объявление, сделанное на юбилейном институтском собрании его председателем. Ну да, почти наверное, это тот самый Степняк, речь которого произвела на второкурсника Корнева такое сильное впечатление. Общеизвестно, что весь прежний состав здешнего обкома арестован, в местных и республиканских газетах, хотя и глухо, давалось понять читателям, что в нем на протяжении многих лет действовала банда националистических перерожденцев, сознательно искажавших директивы вождя Партии и ее Центрального комитета. Это они «перегибали палку» в темпах коллективизации крестьянских хозяйств и тем вызвали в республике искусственный голод. Это они организовали страшную нужду в предметах первой необходимости нарочито неправильным планированием деятельности промышленных предприятий. Это они зажимали критику и самокритику, содействуя распространению всех видов подхалимажа и местного «вождизма». Среди вредителей-перерожденцев упоминалось и имя героя девятнадцатого года Ивана Степняка.
Корнев изумлялся чудовищности метаморфоз, на которые способна человеческая психика, но в правильности сообщений о таких метаморфозах не сомневался, вступая по этому вопросу в частые споры с Юровским. Нынешняя контрреволюционность людей, в прошлом не щадивших своих жизней ради Революции, казалась действительно неправдоподобной. Но она вполне согласовывалась с учением вождя о неизбежности скатывания в болото контрреволюции всякого, кто хоть на йоту способен отклониться, хотя бы только в мыслях, от генеральной линии партии. Молодой член этой партии и сейчас оставался верен этому учению. Только наблюдая многочисленные симптомы нарушения законности, в том числе и эту писанную человеческой кровью записку, Корнев распространил его логику и на органы по борьбе с контрреволюцией. Тогда не было ничего невероятного в казавшемся прежде недопустимо еретическом предположении, что такие как Степняк и ему подобные, не контрреволюционеры, а жертвы контрреволюционного заговора подлинных врагов. Было что-то символическое в том, что его заявление попало в руки именно к тому из бывших студентов Юридического, который три года тому назад без всяких оговорок принял слова старого партизана о долге советского юриста. Теперь это заявление давало прокурору по надзору за тюрьмами неоспоримый повод для предъявления своего права на посещение политического заключенного. Необходимо, однако, чтобы такое предъявление застало тюремную администрацию врасплох и тюремщики с их покровителями не успели принять мер для предотвращения его свидания с жалобщиком. В лучшем случае это будет перевод арестованного в тюрьму какого-нибудь другого города области, в худшем — устранение самого прокурора. Если в управлении НКВД в самом деле засели враги, то и в этом нет ничего невероятного. Потребуются всего сутки, чтобы невзрачная серая бумажка с его именем легла на стол областного прокурора. И тот подпишет ее либо совсем не глядя, либо, если даже он рассмотрит в ордере фамилию своего подчиненного, и не подумает отказать в санкции на его арест. Таких случаев здесь при нынешнем главном прокуроре никогда еще не бывало.
Поэтому будет лучше, если не только о намерении Корнева завтра же посетить запретный корпус центральной тюрьмы, но и о возможном поводе для такого посещения никто из окружающих знать не будет.
Корнев незаметно сунул исписанный лоскуток картона себе в карман. Даже если прямых осведомителей НКВД среди сослуживцев нет, то уж в благоразумных советчиках никак не окажется недостатка. Начнутся уговоры бросить опасную затею, «не дразнить гусей». Корнев и сам понимал, что эта затея небезопасна. Но при достаточной решительности и быстроте действий найдется управа даже на самых могущественных из замаскировавшихся врагов. Однако размагничивающие доводы соглашателей-непротивленцев хоть на кого могут подействовать растлевающе. Они созвучны трусливой природе человека, лучше было бы их не слушать.