И, чуть помолчав, добавила:
— Я вот думаю, он и в Царствие тоже пролезет. Ну как же там без него?
Можно было закрыть дверь заново и продолжить. Но Денис сказал:
— Умный кот, ага… Слушай, у меня же день рожденья в четверг. Я думаю, устроим чё-нить в воскресенье, как раз и праздник, Преображение…
— Ну да, — Вера так и не поднимала глаз.
— Позовем, кто из наших в Москве. И вот еще… день вроде как постный, ни мяса, ни выпивки…
— Вино на Успенский пост можно, — кивнула Вера.
— О, отлично. Ну я там, если удастся, колбаски все же подрежу, кто хочет, пусть ест. А то что я как фарисей буду…
— Конечно.
Она подняла глаза, светившиеся недоверием и счастьем: «ты правда меня любишь?» И чтобы не отвечать словами — он снова приник к ее губам, жарко и лживо. И наплевать на родителей.
— Витя, твои очки для чтения на кухне, смотри, искать будешь — донеслось издалека, из другой Вселенной.
— Ага, спасибо, сейчас не нужны, — в ответ.
Какие деликатные родители, — подумал Денис — предупреждают о своих перемещениях по квартире. Стала бы так его мама? Навряд ли…
А минут через двадцать он уже шел от Веры к метро по чужому ночному кварталу и думал об Оригене, только о нем. Об остальном — не хотелось.
Гроза пришла всего через пару дней.
Он плохо в ту ночь спал — снилась какая-то липкая муть. Проснулся поздно в душной пустой квартире — мама была в деревне у тети Лиды, догуливала последнюю неделю отпуска. Холодильник был почти пуст, разве что четыре одиноких яйца — вполне себе завтрак для студента. И не успел он их пожарить, все четыре, и прикончить, как зазвонил телефон.
— Денис Аксентьев? — строгий женский голос, наверное, из какого-нибудь военкомата. Хотя что ему теперь военкомат?
— Я.
— Вам привет и поздравления от Аркадия Семеновича. Желаем здоровья, успеха, счастья в личной жизни.
— Подождите…
— У вас ведь сегодня день рождения?
— Завтра. И почему…
— А, значит, у меня неточность в записи. Ну ничего, примите пожелания в любом случае.
— Благодарю.
— Аркадий Семенович в заслуженном трудовом отпуске, вот просил напомнить о себе. Передать, что все договоренности в силе, что в сентябре обязательно сам свяжется с вами.
— Подождите…
Денис колебался: рассказать ли о том подслушанном разговоре, из-за которого он метался тогда по дворам, искал явочную квартиру? Тогда казалось все это таким срочным и важным, а теперь больше походило на фантазию.
— Я стал свидетелем случайного разговора на улице. Подозреваю, что готовится убийство…
— Денис Васильевич, ну вы же понимаете, что это не к нам. Это в милицию вам надо, заявить о готовящемся преступлении.
— Но я считал…
— В милицию. Обязательно там опишите, как точно всё было. Всех вам благ!
Трубка уже гудела. И Денис так и не спросил их номера… Говорят, из Америки уже привозят телефоны, которые сами определяют номера и высвечивают на особом таком экранчике — но их пластмассовый старичок с треснувшим диском был точно не из этих.
Милиция? А что он ей скажет? Слышал пару месяцев назад разговор незнамо кого незнамо с кем, насочинял там себе всякого… Позориться только. Лучше всего уговорить себя, что ничего такого и не было, досужий треп ни о чем.
Оставалось, раз уж он у телефона, обзвонить ребят, кто окажется в Москве, позвать в гости. Как всегда, почти никого не оказалось — или просто телефон не отвечал. Изобрести бы, — думал Денис, — вот еще такой какой-нибудь телефон, чтобы он отвечал не бессмысленными гудками, а информацией: я сейчас на даче, вернусь — перезвоню. Или: впала в мизантропию, прошу не беспокоить. Впрочем, и это наверняка уже в Америке есть.
Неожиданно отозвался Сема — Денис и его решил позвать. Почти ничего не слушая, радостно сообщил, что работает теперь в новомодной газете «Коммерсантъ», да еще и с ером на конце в виде завитушки, издается она с тыща девятьсот ноль мохнатого года, продолжая традициiи россiйскаго просвещеннаго купечества. Где бы еще букву ять туда вставить, — переспросил Денис, — на что Сема со смехом ответил, что ять был в старой, дореволюционной орфографии, а на нынешний манер выходит буква «дабл ять», но она пока совершенно непечатна. Впрочем, уже скоро! Звал работать в свой отдел, рассказывал про перспективы и гонорары, но для Дениса это было все одно, что отряд космонавтов. Придет ли Сема отмечать, так и осталось неясным.
Да, оставался еще вопрос с выпивкой. Мама, конечно, приедет сегодня вечером, привезет от тети Люды мешок провизии, словно в восемнадцатом году. Как же иначе! Мамы на то и мамы. Но вот самогону деревенского — это вряд ли.
Антиалкогольная горбачевская истерия сама как-то сошла на нет. Государство уже было радо продать своим гражданам хоть что-нибудь, да нечего было. В винном в Столешниковом иссякали извечные запасы цинандали-ахашени, оно и понятно: Грузия отделялась, как и всякая порядочная советская республика. А ставить на стол какие-нибудь «Три топора» или «Плодово-выгодное»[22] было все же совестно.
Впрочем, была еще вполне приемлемая по цене новинка: алжирское красное сухое «Montagne des lions», «львиная гора», хотя обычно почему-то переводили наоборот: «горный лев». Оно и понятно: на этикетке сидел на горе гривастый такой лёвушка, а что там написано на загадочном французском, так это мало кого интересовало. Пить, во всяком случае, было можно. Покупали кто побогаче, коробками, и совершенно, кстати, зря: как ее распечатаешь, окажется, что часть бутылок с недоливом, притом заметным. Как это может быть? Знающие люди подсказали: там, в магазине, или даже еще в порту, куда советские сухогрузы везли обратными рейсами коробки с вином вместо танков и прочего вооружения для братского алжирского народа, какой-нибудь грузчик вооружался здоровенным медицинским шприцем, неприметно протыкал им пробку прямо через коробку и выкачивал себе грамм по двести на опохмел. Поэтому брать надо было отдельными бутылками — недолив сразу видать. Впрочем, кто помешает набодяжить потом водички с марганцовкой и продать бутылку как целенькую, полненькую? Да никто.
В общем, Денис пошел в Столешников. Заодно что-нибудь к обеду поискать, мама с едой ведь только вечером приедет.
Но в винный, в эту толчею, в перепляс рублей и бутылок погружаться сходу не хотелось. Москва изнывала в душном мареве августа — и Денис пошел прогуляться по бульварам. Выйти с Пушкинской на Страстной, а потом по Петровскому к Трубной, и дальше, если захочется, по Рождественскому, по Сретенскому, по Чистопрудному. Сами эти названия были тенью старой, досоветской Москвы, колокольным перезвоном ее монастырей, радугой ее дождей и прудов. Той Москвой, в которой так хотелось жить — и которой не бывало, пожалуй, никогда. И небо заволакивало густой синевой, поднимался ветерок — приятная свежесть после душного утра. Вдали ворчала гроза, и было еще неясно, дойдет ли она сюда.
Что нужно, он купит как-нибудь потом. Проголодается — зайдет в пирожковую на Рождественке (бывшую Жданова), там даже с мясом бывают пирожки, по десять копеек. Теперь уж небось по тридцать, да ведь вкуснее тех пирожков не сыскать — три штуки, вот и славный обед.
По Рождественскому навстречу ему спускались двое. Денис плохо запоминал лица, чужие люди были для него расплывчаты, но этих двоих он знал. Просто не сразу вспомнил, откуда. Они говорили меж собой тихо, даже не вполголоса, а почти шепотом, и ничего нельзя было разобрать. Так не обсуждают баб, футбол или политику. Наркоту вот, наверное, так продают… Впрочем, теперь и ее, кажется, можно?
И когда поравнялся с ними, молчаливыми, настороженными, даже скорее когда разминулся, он вспомнил, вздрогнул и обернулся. Он просто не видел их никогда прежде вместе. Один, тут он был почти уверен, тот самый безликий, что был в церкви на Рождество и у Данилова монастыря совсем недавно. Надо же, и теперь на Рождественском попался — блеклый, вялый, никакой.
А вот второй сочился уверенностью и силой, хоть и был невысокого роста. Это же он тогда, зимой в Питере, сидел рядышком на вокзале, он тогда еще оборвал какую-то заполошную тетку: я, мол, воевал, порядок пора наводить. «Сук за яйца», — так он, кажется, тогда сказал? Денис еще хмыкнул про себя: ну какие же у сук могут быть яйца.
Филолог хренов! — обругал он сам себя, — только про слова и думаешь, а что толку? Вот только этим утром говорил с тетенькой из ГБ, и не смог, не убедил, не предупредил. Слов не нашел. А теперь? Вот эта пара — она как тлеющий окурок и стог сена. У одного идеология, ядовитая, мерзкая, в мерзости своей — простая, понятная, желанная. У другого — тупая сила и боевой опыт. Один объяснит, почему так надо, не словами даже объяснит, одними ухмылками, зарядит своей злобой чужой ствол. А второй — прицелится и нажмет на курок плавно, как его научили, в перерыве между двумя ударами сердца, и спать в ту же ночь будет совершенно спокойно.
Денис остановился. Свет словно померк… нет, ну он правда померк, никаких речевых штампов. Тьма, пришедшая с атлантическим циклоном, накрыла… нет, не то, не то, не то, снова чужие слова.
И не хватало-то как раз — чужих слов. Слов, сказанных между этими двоими, слов, которые можно было пересказать, изложить в заявлении, сообщить органам (да плевать, зовите стукачом, я же спасаю человека!).
Он повернулся как можно независимей и спокойней: вот, вспомнил, что вино надо к воскресенью купить, алжирскую львиную гору, как раз и винный есть неподалеку — и… тут наконец полило. Рвануло, закрутило дождевые струи в нелепой пляске, смыло пыль, тяжесть и грусть огромного города, совсем не приспособленного к лету.
А раскаты ближнего грома заглушили слова, стерли всё, что могло прозвучать и быть услышанным. Эти двое раскрыли общий зонт, рванули к ближайшему подъезду, спрятались, и Денис понял, что их упустил. Бежать за ними, врываться в ту же дверь? Потребовать раскрыть секреты?
Но, Господи, если ты мне их послал навстречу сегодня — может быть, пошлешь еще раз? Я постараюсь не сплоховать.