Шевалье Орли вновь остановился. Некрасиво как-то выходит: то признается в любви к супруге – а то вдруг о вишневых деревцах в садочке упоминает! Ну, хорошо, перепишет он письмо, непременно перепишет… Может, это следовало бы даже в постскриптум вынести… А сейчас время заканчивать – пока еще светло.
И он приписал:
В который раз уж повторяю тебе, прекрасная моя Олена: жизнь моя разграничилась на жизнь до тебя и жизнь с тобою! Не утомлюсь повторять непрерывно, что рад был бы вообще никуда не уезжать из дворца нашего Орли, дни и ночи проводить вместе с тобой и благодарить Бога за счастье, посланное дипломату и воину на старости лет. Но ведь не могу! Не имею возможности, солнышко мое ясное, презреть святой долг перед его величеством королем Луи XV – а если бы пусть хотя б один раз презрел, ты бы, небось, и не полюбила такого неверного труса. Я же хочу быть достойным тебя во всех отношениях, дорогая моя Олена!
Вот так и пришлось провести эту зиму на берегу реки Майн, в далеком немецком городе Франкфурте. Ну, это ничего, голубушка, ничего: даст Бог, дождемся весны и лета, разобьем прусскую армию – тогда вернусь к тебе с победой! И снова заживем тихой мирной жизнью под небом Франции, надеясь на то, что когда-нибудь переселимся еще в Украйну мою родную, в казацкий город Батурин, который возродится в былом величии, а не в нынешнем обнищании. Пускай же день этот настанет как можно скорее!
Ну, наверное, хватит на сегодня…
Шевалье Орли внимательно перечитал написанное, сделал несколько пометок на полях, потом взял чистый лист бумаги и аккуратно переписал письмо набело. Черновик сложил пополам, потом еще раз пополам, бросил в камин, закопал кочергой в кучу красно-розового жара. Когда черновик перегорел, помешал жар, вернулся за стол. Здесь сложил лист бумаги особым, только ему и Луизе-Елене известным способом, на лицевой стороне письма написал имя адресатки, накапал на тыльную сторону зеленого воска и запечатал собственным перстнем. Выглянул в коридор и позвал:
– Кароль, эй!
Подкручивая на ходу оселедец, коренастый казак примчался через полминуты и вытянулся посреди комнаты.
– Братец, отнеси-ка это в штаб. Отсылать срочно не следует – так, когда будет удобно…
– Для нее? – увидев на письме печать зеленого цвета, запорожец едва заметно улыбнулся. Ведь знал, что для запечатывания личных писем граф использует исключительно зеленый воск.
– Да, Каролик, для нее.
Казак кивнул, взял письмо и направился к двери. На пороге задержался, осмотрелся и молвил словно бы невзначай, просто к слову:
– Мне сейчас в штаб идти, так я хотел кое-что…
м-м-м…
– Что именно ты хочешь сообщить?
– Выходил сегодня за дровами поутру и сейчас, днем. Так скажу вот что: на дворе, кажется, потеплело…
– Конечно же! Ведь март настал, сам понимаешь.
– Потеплело. Снег еще не тает, но уже так… знаете, ваша светлость, – влагой взбух и на ноги так и налипает.
– Ну так вскоре таять начнет, а потом сойдет совсем.
– Так что же, повоюем?
– Разумеется, Кароль, разумеется. Зачем иначе было здесь, в далеком Франкфурте, зимовать?
– Ваша правда, наскучило уже!
– Не волнуйся – вскоре начнется.
– И «синие шведы» тоже будут воевать?
– Да, безусловно.
– А что же сотня наша запорожская?..
– Как же без вас, братец?! – довольно натурально изумился шевалье Орли.
Запорожец энергично тряхнул головой, от чего оселедец снова вылетел из-за уха, радостно воскликнул:
– Э-э-эх, повоюем!!!
И побежал в штаб, грохнув дверью.
А шевалье Орли поставил один из стульев как можно ближе к окну, примостился на нем, продышал в оконном стекле небольшую проталинку и стал смотреть на заснеженную улицу, медленно погружавшуюся в сумеречный мрак.
Неизвестно почему, но вдруг пожилой граф вспомнил небольшую красную розу, подаренную ему почти три десятилетия тому.
И понятное дело – милую девочку, поднесшую дар…
27 января 1730 г. от Р. Х., Париж
Париж, Париж!..
Отзывов об этом удивительном городе Григорий слышал ровно столько, скольких людей расспрашивал о столице Франции.
Но на самом деле все оказалось совершенно не так. Не то чтобы абсолютно во всем лучше или наоборот хуже…
Все было просто совсем не таким!
Конечно, Париж не похож ни на один город, где ему приходилось жить прежде. Даже если не принимать во внимание сказочно-волшебный Батурин, каким он время от времени снился Григорию, напоминавший сплошной цветочный букет Бахчисарай и совсем уж захолустно-провинциальные Бендеры… Если учитывать только лишь готически-суровый величественный Стокгольм, тихий и спокойный Лунден, нарядные немецкие Брунсвик, Гамбург, Ганновер, Дрезден, утонченную, однако вместе с тем кое в чем легкомысленную польскую Варшаву и шумный Краков…
Так вот, Париж странным образом совмещал в себе черты, присущие этим городам. Суровая готичность и величие, тишина и покой, нарядность и утонченность, легкомыслие и шумливость – непонятно, почему и каким образом, однако здесь уживалось все и одновременно.
А еще – непередаваемо-аристократический шарм, невидимый флер…
Исчерпывающе-точного значения этих французских слов Григорий прежде не понимал. Окончательно же постиг… даже нет – инстинктом ощутил лишь здесь, в столице Франции. Эта новизна восприятия очаровывала, подхватывала его фантазию и вздымала высоко, аж в самое поднебесье!.. И неудивительно: ведь раньше, до приезда сюда ему казалось, что, имея за плечами двадцать семь лет, легкий характер и развитую интуицию, он познал этот мир от очевидного до самого таинственного. Как вдруг Париж пленил молодое сердце непередаваемо-прелестной смесью всего прекрасного, что только можно было вообразить.
И даже более того: смесью всего прекрасного с капелькой всего отвратительного – но, как ни странно, последнее отнюдь не портило общего впечатления. И вот этого Григорий никак не понимал…
Возможно, чтобы наконец-то найти ответ на столь мудреную загадку, он решил побродить просто так, без конкретной цели по кварталам, где жили не слишком зажиточные парижане, но, наблюдая за неприглядной жизнью бедных районов, он и здесь ощущал отголосок загадочной атмосферы изысканных салонов и гостиных.
Однако даже этим странная загадочность города не исчерпывалась!
Поскольку главное…
Да, главное – потрясающие люди, которых он встретил здесь, в непостижимом Вавилоне восемнадцатого столетия от Рождества Христового.
Начать хотя бы с удивительно удачного визита в Шамбер в резиденцию Станислава Лещинского. Григорий опасался, что, вопреки написанным на лоскутах шелка личным посланиям Великого примаса Речи Посполитой, брата коронного гетмана Теодора Понятовского, воеводы Киевского, князя Иосифа Потоцкого и маркиза Антуана-Феликса де Монти, Лещинский начнет упираться. Еще бы: соглашаться на свою реставрацию на польском троне – это одно, а одновременно соглашаться на восстановление в «мягком подбрюшье» Речи Посполитой украинского гетманата во главе со светлейшим Пилипом Орликом… Даже точнее – «единого Украинского государства по эту и ту сторону Днепра»… – О-о-о, это уже совсем, совсем другое дело! Ведь череда освободительных казацких походов под предводительством победоносного Зиновия-Абданка Хмельницкого гремела каких-то восемь десятков лет тому назад.
Лещинский и в самом деле начал упираться, в полной мере продемонстрировав тщеславный характер, которому юноша не мог противопоставить ничего, кроме железной выдержки и настойчивости. Но, наверное, предложение таки оказалось весьма интересным, поскольку после трехчасовой беседы пан Станислав пусть и не слишком охотно, однако же согласился на предложенные условия: ему польский трон, Орлику-старшему – гетманскую булаву. И все это – под патронатом его зятя, французского короля Луи XV, плюс общая поддержка Швеции и Османской империи.
Окрыленный надеждой, Григорий после этого наведался сначала к министру иностранных дел маркизу де Шовлену, а потом и к первому министру короля кардиналу Флери. Поговаривают, решение последнего было даже более важным, чем слово августейшего французского монарха, поскольку Луи XV якобы занимался политикой не слишком охотно, почти через силу. Как бы там ни было, но и де Шовлен, и Флери выказали очень большую заинтересованность относительно как украинских дел, так и персоны самого гетманыча. Григорий не знал, о чем извещали благородных министров письма, также написанные на шелковых лоскутах: он просто вытащил их в отеле из-под подкладки мундира и отнес адресатам. Но из сказанного во время аудиенций понял, что все трое (и Понятовский, и Потоцкий, и де Монти) уделили лично его персоне особое внимание. Еще бы: надеясь добиться новогодней аудиенции у первого министра, в кардинальский дворец набилась целая толпа, но Флери беседовал с Григорием тет-а-тет почти целый час.
Григорию все чаще припоминался оттопыренный вверх указательный палец и торжественный голос: «Запомните, молодой человек: когда-нибудь вы станете выдающимся дипломатом… Это говорю вам я – Карл XII, Божьей милостью король славной Швеции». Неужели же его тогдашний благодетель не ошибся?
Если бы нынешние успехи Григория ограничились даже этим, он и то был бы беспредельно счастлив. Но так распорядилась милостивая судьба, что прямо с неба к нему в руки свалился еще один удивительный дар! Благодаря личной протекции маркиза де Шовлена 29 декабря он познакомился с величайшим, по мнению многих, философом и писателем современности – Мари Франсуа Аруэ, более известным миру как Жан-Франсуа Вольтер. «Познакомьтесь с ним обязательно!» – напутствовал Орлика-младшего маркиз. И оказался абсолютно прав: ведь обработка материалов для «Истории жизни Карла ХII» шла полным ходом.
Григорий заперся в гостиничном номере на три дня, упорядочил все, что только было под рукой, исписал целую кипу бумаги. Зато во время второго визита передал Вольтеру подборку материалов о казацком сопротивлении вообще и отношениях Карла Шведского с Иваном Мазепой и Пилипом Орликом в частности. Обещал прислать еще в несколько раз больше списков, а также и оригиналов документов, едва лишь доберется до домашнего архива. Стоило Вольтеру увидеть принесенное Григорием богатство, как он забыл о госте почти на три часа – пока тут же, в его присутствии, не перечитал все, от первой до последней буквы. Потом они беседовали всю ночь напролет аж до следующего утра и расстались наилучшими друзьями на всю жизнь.