– Да, если не пожалеешь усилий и времени, не будешь пугаться превратностей нищей жизни, когда-нибудь из тебя выйдет незаурядный поэт.
– Вы в самом деле так считаете, герр генерал?!
– Разумеется, мой друг, разумеется!
– О-о-о, герр генерал!..
Растроганный таким комплиментом, мальчик порывисто бросился к графу, однако этим резким движением причинил ему неумышленный вред. Орли наморщил лицо и зашипел сквозь зубы от боли, а Иоганн Вольфганг ошеломленно отшатнулся, забормотав:
– О-о-о, герр генерал, извините, пожалуйста, извините! Я не хотел…
– Да, знаю, знаю… Просто мне больно, вот и все.
– Извините, герр генерал!
– А, ерунда…
В конце концов граф перешел на кровать, стоявшую в уголке комнаты, устроился там поудобнее, Иоганн Вольфганг осторожно (чтобы снова не причинить лишних хлопот) уселся на краешке стула рядом – и спокойная взвешенная беседа продолжилась на том же самом месте, на котором завершилась вчера.
Понятное дело – речь шла о скале Лореляй, вздымавшейся посреди Рейна. Только если юный Иоганн Вольфганг восторженно щебетал о тамошних головокружительных видах, то генерал-поручик оценивал это милое место с точки зрения профессионального воина. Ведь красота красотой, а вот то, что скала Лореляй является естественной неприступной крепостью, с этим не поспоришь…
– Почему вы, герр генерал, все время говорите о войне? – не удержался в конце концов от вопроса мальчуган.
– Потому что я военный! О чем же еще мне говорить в таком случае? – искренне удивился граф.
– Да хотя бы о сокровищах Нибелунгов! – сказал Иоганн Вольфганг, причем в его глазенках вспыхнула хитрая искорка. – Ведь вы вдобавок человек состоятельный.
– Если уж вспоминать Нибелунгов, то именно как непревзойденных воинов. – Орли пожал плечами. – Вот видишь, круг замкнулся…
Мальчик лишь вздохнул. Граф искренне рассмеялся в ответ:
– Ну не обижайся, пожалуйста. Я тебя понимаю: ты еще совсем молод, если не сказать – мал, у тебя чистая романтическая душа. Тогда как у меня свои соображения и совсем другой взгляд на мир.
– А о чем именно вы думаете? Неужели все время о войне?
– Но ведь нынешние боевые действия продолжаются…
– Разве нельзя отдохнуть от этого хотя бы на мгновенье?
Орли утомленно закрыл глаза.
«Хотя бы на мгновенье отдохнуть». Так, было бы неплохо, совсем неплохо…
Тем не менее, пока казаки остаются изгнанниками на чужбине, успокаиваться он просто не имеет права.
Не время, еще совсем не время!..
– Такие вот дела… – осторожно начал Орли. Сразу же вспомнил о только что написанном письме, об аргументах в пользу создания Рейнской Сечи[40], уже в который раз обращенные к его королевскому величеству. И в который раз, кажется, напрасно… – Я уже неоднократно рассказывал тебе, что не принадлежу к французской нации, что я – казак.
– А-а-а, да! – поторопился кивнуть Иоганн Вольфганг. – Казаки – это словно наши Нибелунги, я помню.
– Именно так, словно Нибелунги, – улыбнулся Орли. – Но тогда где и жить нам, как не на той скале Лореляй?
– А и в самом деле! – искренне удивился мальчуган. Граф зажмурился, еще раз вспомнил очередное послание к августейшей персоне, вздохнул и сказал тихо:
– Тем более, когда казаки еще жили в родной Украйне, а не мыкались в изгнании, то очень любили селиться именно на таких скалах посреди бушующих рек. И самое славное, самое известное, самое легендарное место их поселения называется Запорожской Сечью.
– А вы бывали там, герр генерал?
Орли раскрыл глаза, помолчал немного, грустно вздохнул:
– Разумеется бывал, мальчик! И неоднократно…
Сказал это – и как-то загадочно улыбнулся.
Август 1734 г. от Р. Х.,
украинские земли
– Ну, и почем у тебя, к примеру, фунт изюму твово?
Мысленно усмехаясь, Григорий назвал цену, которая минимум впятеро (если не больше!) превышала реальную. Когда легкий шок от услышанного прошел, лицо повара перекосилось, и он завопил так, что все присутствующие на знаменитой Сорочинской ярмарке оглянулись на них:
– Ах ты ж, морда татарская, нехристь, чума на твою голову, что за околесицу ты несешь?! Аль ты в своем уме, аль уж не знаю, что и думать о тебе, пес нечестивый?!
– Мой не глупый савсем, мой какий хотеть, такий и продавать, – ответил на это Григорий и, подпустив в голос легенькие нотки наглости, прибавил: – Это твой дурак!
– Что-о-о?! – у бедного повара аж дыхание перехватило.
– Эге, савсем-савсем глупый! – Григорий широко улыбнулся, зачерпнул полную пригоршню изюминок, ткнул под нос ошарашенному покупателю и залепетал, нарочно перекручивая слова: – Сматри суда, какий кароши изумки – о!.. о!.. о!.. Саладкий – какий чистый мед!.. Черный – какий глаза твой женщина!.. Балшой – какий твой шиш!.. Во!!!
И чтобы окончательно разозлить повара, Григорий бросил пригоршню изюминок назад в мешок, скрутил и ткнул повару в лицо кукиш. Вся ярмарка так и взорвалась искренним хохотом: еще бы – нашелся же глупый татарин, который средь бела дня так поиздевался над ненавистным московитом! Не смеялся лишь оскорбленный до глубины души повар… и еще двое слуг, которые внимательно следили за развитием скандала, притаившись за телегой опошнянского гончара. Григорий знал, что именно они будут докладывать через некоторое время своему господину, казацкому полковнику: «Вот уж выкинул гетманыч кумедию, так выкинул! Если бы не знали, кто он на самом деле, ни за что бы не подумали чего-то другого о том спектакле!..»
Между тем оскорбленный до глубины души повар призвал «всех честных христиан» выкинуть слабоумного татарина вон с ярмарки. Втайне усмехаясь в длинные усы, несколько мужчин окружили их кольцом. Один из них вежливо обратился к Григорию:
– А что, Ахмедка, как бы тебе… в самом деле того… убраться отсюда?
– Оно бы и к лучшему, – добавил другой.
– Почему мой убираться? Ярмарка Сарочинцы ай-ай какий кароши!
– Не знаешь ты ничего… – осторожно сказал третий, но, взглянув исподлобья на повара-московита, не осмелился уточнить, чего именно не знает заезжий татарский гость.
– Неправда, мой всо знать! – стоял на своем Григорий. – Мой многа-многа ездить продавать многа-многа изуминки, мой всо-всо знать! Не обмануть, не-не, никада-никада! Ахмедка тшесни-тшесни!
Впрочем, затягивать перепалку бесконечно он действительно не мог. Вскоре все и в самом деле закончилось, причем именно так, как вчера вечером предвидел гетманыч: смертельно оскорбленный повар-московит что-то сказал двум солдатам, несшим за ним покупки, один из них убежал прочь и через несколько минут вернулся с подмогой. Слуги господина полковника обеспокоенно подались вперед, но все же вмешаться в спор с московскими солдатами не осмелились.
Да и зачем, в самом деле? Ведь под веселый хохот толпы, грубую солдатскую брань и похвальбы в адрес «кароши изуминки» московиты повели себя точь-в-точь так, как и предвидел заранее Григорий: всем скопом набросились на «наглого Ахмедку», погрузили его вместе с мешком изюма на серого ослика и под конвоем выпроводили с торжища.
– Смотри у меня, вдругорядь чтоб и носу твово здесь близко не было, морда татарская! – крикнул на прощание повар. – А сунешься – так уж не взыщи! Уж я тогда позабочусь, чтоб нос-то тебе быстренько укоротили. Понял, сволочь?!
Итак, после вчерашнего свидания с паном полковником Григорий спокойно, не спеша, с надежным сопровождением беспрепятственно отбыл с Сорочинской ярмарки – чего он, собственно, и добивался! Солдаты-московиты ничем не досаждали мнимому татарину, а когда вывезли «Ахмедку» в чистое поле верст за десять от торжища, то вернулись назад, напоследок напомнив распоряжение повара: никогда и носа не совать сюда!..
Выполнить это было тем легче, что Григорий сердцем чувствовал: по родной украинской земле выпало путешествовать в последний раз. В самом деле, на что еще можно надеяться, когда запорожские казаки все до единого присягнули на верность царице Анне Иоанновне?![41] Гетманыч вспомнил, сколько всего произошло на протяжении последних месяцев…
Реставрация Станислава Лещинского провалилась – да. Казалось, предшествующая договоренность, достигнутая в мае прошлого года в кабинете великого визиря Ваган-паши, утратила силу. Как вдруг – неожиданное известие: умер гетман Данило Апостол! Это означало, что ненавистная Московия лишилась послушной марионетки, которая номинально руководила порабощенной Украйной. Такой шанс нельзя было терять – на сцену надлежало во что бы то ни стало вывести гетмана в изгнании Пилипа Орлика!
Причем немедленно!
Поэтому в первый же день февраля Григорий отплыл из Тулона в Стамбул, имея при себе письма его королевского величества Луи XV к крымскому хану (конечно, послание было написано на шелковой ткани и зашито в подкладку камзола). В письме содержалось безоговорочное требование Франции: освободить гетмана Пилипа Орлика и поддержать казацкое выступление мощным ударом по всему югу владений московитов. У Григория не было никаких сомнений: его товарищ детства Каплан-Гирей так и сделает! Ведь он давно выказывал готовность к сепаратным действиям, а теперь, вооружившись настойчивым требованием французского монарха, начнет войну еще более охотно.
А дальше… Дальше, если крымский хан не замедлит выступить против могущественной империи, Порта просто вынуждена будет поддержать своего вассала: ведь в случае поражения московиты могут завладеть Крымом, который обеспечит им контроль над Черным морем. А этого Османская империя допустить не может, никак не может…
Сначала все шло очень хорошо: как Григорий и ожидал, Каплан-Гирей встретил его с распростертыми объятиями, пылко поддержал предложенный план действий. И когда уже все казалось решенным окончательно, когда оставалось только удачно реализовать задуманное, из порабощенной Украйны долетела новая неожиданная весть: Запорожская Сечь присягнула на верность московской короне! Выборов нового гетмана не будет, управление украинскими землями в дальнейшем станет осуществлять коллегиальное Правление гетманского правительства, подчиненное санкт-петербургскому Сенату.