– В Австрии тоже, насколько я понимаю?
– Верно. Но и не только в Австрии… Моя сеть значительно, значительно, значительно шире.
– Согласна, хоть я стараюсь держаться как можно дальше от подобных дел, но даже до меня доходили странные слухи о талантах ваших разведчиков.
Григорий молча поклонился. Тогда маркиза поставила вопрос ребром:
– Кто они – ваши люди?
– А вот об этом вашей светлости знать не следует.
– Почему?
– Поскольку ваша светлость не является членом тайного кабинета «Секрет короля».
– Итак, его величеству вы все же доверяете больше…
– Естественно. Тем не менее, члены «Секрета короля» знают лишь имена ключевых людей моей сети, а вот каким образом на них выходить и держать с ними связь – об этом известно лишь мне одному.
– Так что, даже его величеству!.. – вновь вознегодовала маркиза.
– Я искренне желаю, чтобы сеть моих агентов работала на обеспечение интересов Франции. Тем не менее, если уйду в отставку, то «Секрет короля», а вместе с тем и его королевское величество будут лишены очень ценной информации. Слишком ценной в условиях будущей войны – я бы даже так сказал.
– Итак, война начнется непременно?
– Да.
– При участии Франции?
– Как же без нас! – искренне улыбнулся Григорий.
– И в этой войне вы хотите сражаться на стороне Франции?
– Естественно.
– Более того – стараетесь обеспечить широкое информирование тайного кабинета «Секрет короля» относительно состояния дел у наших союзников?
– Да. И не только у союзников – у врагов тоже!
Теперь в комнате воцарилось столь напряженное молчание, что аж ушам сделалось больно. В конце концов маркиза де Помпадур сказала:
– Хорошо, любезный шевалье, я сделаю все от меня зависящее, чтобы повлиять на его королевское величество Луи XV в благоприятном для вас ключе. Думаю, вы останетесь при делах. Но этот талисман…
Она взяла розу из резного футляра, вдохнула слабенький горьковатый аромат засушенного цветка, затем положила на место.
– А это разрешите у вас забрать в знак того, что я выполнила данное когда-то обещание. Считайте, теперь мы квиты: когда-то вы спасли мою неприкосновенность – ныне я сделала невозможной вашу отставку. На этом, любезный граф, аудиенция окончена.
Не вставая с кресла, маркиза де Помпадур протянула визитеру хрупкую десницу. Григорий низко поклонился, поцеловал ей руку и пошел прочь.
Навстречу славе непревзойденного разведчика…
Маркиза де Помпадур и граф Орли де Лазиски никогда больше не беседовали друг с другом.
Даже когда случайно встречались в Версале.
Только когда через несколько лет переодетый в женское платье молоденький красавчик д’Эон встретился с императрицей Елизаветой[52], чтобы передать ей личное послание короля Луи XV, вследствие чего Франция еще теснее сблизилась с Россией, специальный гонец привез Григорию знакомый резной футлярчик красного дерева. Теперь там лежала другая роза – элегантная золотая брошь с рубиновыми лепестками.
И еще – небольшая записка без подписи:
«Благодарю за то, что шевалье Бартель оказался достойным моих ходатайств, а граф де Лазиски сумел переступить через собственные предрассудки ради великой Франции!»
Послесловие
Конец 1685 г. от Р. Х.,
Подолье, Каменец
Промозглый ветер дует в спину, потому слов глашатая почти не слышно.
Однако содержание приговора ему и без того известно: светлейшего пана гетмана удавить, тело сбросить с моста в воды Смотрича.
И все это – за надругательство над Ривкой, женой купца Оруна…
Господи, что за кощунство?! Ишь, какое «преступление»: приказал спустить шкуру с какой-то там жидовки! Это ж отнюдь не самая страшная смерть – а потому можно считать, что к купчихе из проклятого Богом племени он проявил незаурядное милосердие. Но турки не оценили его благосклонного отношения к мерзкому Оруну, за вину которого расплатилась жена. В результате – позорная смерть, ждать которой уже недолго.
Ужас, какой ужас…
Нет-нет, что ни говори, а во время Хмельниччины казаки слишком мало вырезали этих проклятых иуд. Надо было истреблять их больше, еще больше, значительно больше!!! Тогда бы не осталось в его владениях ни того работорговца Оруна, ни его Ривки, ни их мерзких соплеменников.
А значит, у турок не было бы повода казнить украинского гетмана. Впрочем, содеянного не поправить – содранную шкуру на купчиху не напялить, из могилы не воскресить. И вскоре все закончится…
Э-э-эх, и почему бы ему не остаться в монастыре?! Ведь полтора десятилетия, проведенные за толстыми стенами, были едва ли не самыми счастливыми годами его незавидной жизни. Жил бы себе и дальше под именем раба Божьего Гедеона тихонько, спокойненько. Не усидел? Вот и получай, горемыка!..
Наконец приговор оглашен. Уже надменный палач подходит к нему, набрасывает на шею петлю и ведет пленника от городской ратуши к замковому мосту, словно овцу на заклание. Простые люди затравленно смотрят на невиданное зрелище, не осмеливаясь даже рта раскрыть. Впрочем, кто же отважится протестовать, если перед чтением приговора он сам покорно признал вину перед турецкими хозяевами, своими подданными и работорговцем Оруном в частности? Кто из обычных мещан или крестьян отважится заступиться за своего гетмана, который не мешал ненавистному Оруну продавать в гаремы зажиточных турок украинских девушек-красавиц?
А то, что работорговец не уплатил установленной пошлины… Что ж, значит, даже этот проклятый жидюга презирал украинского гетмана настолько, что решил обмануть на ровном месте! Турецкие хозяева признали правоту нечестивого Оруна, и теперь…
Да, они уже на середине моста, ведущего к замку. Промозглый ветер бросает в лицо пригоршни ледяного крошева, но он на это не обращал внимание.
Палач крепко привязал конец удавки к каменному зубцу изгороди, подвел осужденного к самому краю моста. Он обреченно глядит вниз… и кровь стынет в жилах от ужаса: а видит он там, внизу, далекую землю, расколотую рекой на два берега. И жизнь его вихрем летит перед угасающим взором. И видит он, как вверенная его заботам Украйна оказалась разделенной между Московией и Польшей. А в придачу и союз с турками… Турки – вот это и есть тот самый водный поток, который перерезал располовиненную перед тем Украйну…
– Пусть Великий Аллах сделает долгими дни повелителя правоверных, самого справедливого из всех, живущих на земле!
Тяжелый удар в спину – и он летит в пропасть, навстречу черному речному потоку, который змеится далеко внизу. Но пролетает ровно столько, сколько позволяет веревка. Падение тела в бездну сдерживает петля, резкий рывок и ужасная боль пронзает тело несчастного, слышен хруст ломающихся позвонков и рвущихся тканей, и сознание гаснет…
Палач перерезал веревку, труп полетел в Смотрич.
Через несколько секунд снизу донесся всплеск воды.
Все кончилось.
14 ноября 1759 г. от Р. Х.,
берег Рейна напротив скалы Лореляй
– Кароль! Каролик, ты здесь?
– Да, гетманыч!
– А хлопцы?
– Конечно, здесь! Мы все с вами!
– Ты не забыл передать маршалу де Брольи запечатанный пакет, как я попросил вчера? Это очень важно: ведь там – подробные инструкции относительно выхода на всех моих агентов без исключения. Негоже бросать такую разведывательную сеть на произвол судьбы…
– Конечно, не забыл.
– Молодец, благодарю. А как вы одели меня для этого путешествия?
– По-казацки, как вы и приказали.
– Дай-ка руку, пожалуйста.
– Да, гетманыч!..
– В голове туманится… Ничего не вижу…
Григорий почувствовал, как верный Кароль крепко сжал его холодную правую ладонь.
– Каролик, братец! Знаешь, что именно мне только что приснилось?
– Откуда же мне знать, гетманыч?
– Казнь Юрка Хмельниченка[53].
– Снова вы за свое?! – В голосе побратима слышалось негодование. И не зря: ведь за три с половиной месяца после тяжелого ранения в бою под Минденом[54] состояние Григория так и не улучшилось. Наоборот, он чувствовал себя чем дальше, тем хуже. Порой его охватывала депрессия, неудовлетворенность собой… и он начинал сравнивать себя с младшим сыном Зиновия-Абданка Хмельницкого.
Жалел, что он, гетманыч Орлик, отдал жизнь Франции, а не родной Украйне. Что, несмотря на все усилия, не стал настоящим лидером казацкой нации, а значит, и не был достойным памяти своего отца гетмана Пилипа Орлика. Покорных ему «синих шведов» и героическую казацкую сотню принудил сражаться на стороне коалиции, в состав которой входила ненавистная Московщина…
Да что там об украинском деле говорить, когда он не отомстил мерзавцу Ивану Неплюеву за смерть любимой когда-то Лейлы!
Очевидно, теперь на больного надвигался очередной рецидив той же изнурительной душевной болезни, которая грызла его изнутри.
– Ты не понимаешь, Каролик, братец мой названый!
– Это вы не понимаете, гетманыч…
– Нет-нет, я все понимаю, абсолютно все! Вспомни, сколько раз мы были буквально на мизинчик, на ноготок, на волосок от успеха… но так ничего и не добились?! Даже реставрацию короля Станислава Лещинского провели, а все равно…
Вдруг раненый резко напрягся, сжал руку побратима и протяжно застонал.
– Вам плохо, гетманыч?
– Где мы сейчас? – Григорий словно из омута вынырнул.
– Вас отнесли, куда вы и попросили: на берег Рейна.
– К скале Лореляй?
– Разумеется.
– Как бы радовался внук франкфуртского бургомистра Гёте, если бы оказался здесь…
– Иоганн Вольфганг?
– Ну да. Смешной мальчуган… Но из него вырастет личность.
– Разумеется, гетманыч.
– Мы бы вместе с удовольствием переплыли Рейн, чтобы взойти на самую верхушку этой скалы. Иоганн Вольфганг как-то рассказывал, какой прекрасный и величественный вид открывается оттуда. Ты как считаешь?