Поперечные редуты как прикрытие драгунских полков возводили одновременно с пехотным лагерем 25 июня. Постройку продольных редутов начали в ночь на 27 июня, т. е. буквально за несколько часов до сражения, и, как следствие, два дальних редута не были окончены. Их задачей было раннее предупреждение шведской атаки. Фактически же редуты не только заблаговременно обнаружили шведское наступление, но также разорвали их боевые порядки. Прорыв через систему русских укреплений значительно обескровил и без того небольшую шведскую армию (от армии короля была отколота колонна генерала Рооса), лишил инициативы и эффекта внезапности.
Современные исследователи оценивают размеры редутов как квадраты со стороной 60–70 м по внутренней границе рва. Кротов считает, что третий продольный редут был больше остальных; свое мнение историк основывает на свидетельстве шведских участников сражения. После взятия двух недостроенных редутов их атаки разбились о третий – завершенный и потому неприступный. Представляется, что этот редут имел более высокий вал и глубокий ров по сравнению с двумя недостроенными укреплениями, но не имел большую площадь.
Известные данные о гарнизоне редутов позволяют лучше представить их оборону. Исчерпывающий источник за подписью фельдмаршала Шереметева сообщает, что в редутах с бригадиром С. В. Айгустовым находилось 6 полков пехоты общей численностью 4730 человек (т. е. в среднем получается около 470 человек на каждый из десяти редутов). Точную привязку всех полков к редутам пока установить не удалось, но вероятно, каждый батальон оборонял свой отдельный редут. Например, полк Неклюдова (705 чел.) оборонял два редута двумя своими батальонами, т. е. по 350 ч. на редут. В целом батальоны Айгустова были силой от 300 до 500 ч. Не вполне информированный Алларт писал о силе гарнизонов каждого укрепления в 200–300 человек. В том, что батальоны строили редуты каждый для себя одновременно, можно усомниться; судя по тому, что последние два редута не успели доделать, скорее всего их возводили последовательно.
В связи с имеющимися данными о гарнизонах возникает вопрос, насколько достаточной была численность защитников для таких укреплений. Или наоборот, какого размера укрепления были оптимальными для такого количества солдат. В теоретических трудах XVIII в. нам удалось найти некоторые рассуждения на эту тему.
«Внутренние стороны четыреугольных редутов, обыкновенно бывают от 5 до 13½ сажен, а когда защищать их должно ружейными выстрелами, то потребное число людей для обороны можно определить тако:
Правило. Квадрат половины стороны покажет число людей, на пример: В четыреугольном редуте, которого внутренняя сторона 24 ярда (трефутовых мер), спрашивается число людей, потребное для обороны?
Половина 24 есть 12, по том квадрат 12 есть 144 число людей; а удвоенный квадратный радикс данного числа людей покажет длину стороны четуреугольного редута в ярдах способного для содержания данного числа людей. По сему для 110 человек, которого числа квадратный радикс есть 10, сторона четуреугольного редута должна быть 20 ярдов»[2040]. Другое методическое пособие конца XVIII в. рекомендует отмерять внутренний периметр бруствера из расчета два фута на одного солдата в первой шеренге [2041].
Если воспользоваться этими стандартами, то для батальона капитана Федора Артемьевича Полибина (из полка Неклюдова) силой примерно 350 человек, по формуле расчета из Курганова, оптимальным был бы квадратный редут со внутренней стороной 37 м. Для редута со внутренней стороной 60 м (если предположить, что таковы размеры полтавских редутов) требовалось 900 стрелков. То есть людей для эффективной круговой обороны не хватало.
Но недостаток ружейного огня компенсировался артиллерией. По крайней мере, шведы упоминают убийственный пушечный огонь из редутов. По-видимому, это были полковые пушки полков гарнизона либо другие приданные орудия, однако никаких достоверных данных об их составе и количестве не обнаружено.
О том, как протекал бой вокруг редутов, красноречиво рассказывают воспоминания каролинов[2042]. Армия Карла XII (при раненном короле командовал фельдмаршал Реншильд) выступила из своего лагеря около часа ночи, колонны пехоты и кавалерии с задержками и некоторой сумятицей, объяснимой при движении больших масс в темноте, вышли на исходные позиции. Там шведы с удивлением узнали, что проход к русскому лагерю был перекрыт системой редутов, причем напряженные работы на укреплениях продолжались. Когда начало светать, на редутах заметили неприятеля и подняли сильный крик. (Молтусов полагает, что шведов выявила конная разведка генерала Ренне.) По сигналу (два пушечных выстрела) около 4 часов утра шведская армия двинулась в атаку. Целью был прорыв сквозь редуты и атака ретраншемента.
Первый редут, очевидно, самый недостроенный, был взят сравнительно быстро атакой с двух сторон; часть защитников успела убежать, других смели и перебили четыре батальона шведов, да так, что «сокрушили каждую косточку у тех, кто был внутри». Это емкое свидетельство показывает, что в бою за изолированное замкнутое укрепление гарнизон, если не отступал, то бился до последнего и пощады получить не мог. Взятие второго редута потребовало больших усилий и больших потерь. Продвигающиеся вперед шведы попали под огонь со всех редутов. Поскольку необходимость штурмовать редуты явилась неожиданностью, артиллерийской поддержки, лестниц и других приспособлений для приступа у шведов не было. Можно предположить, что в атаке активно применялись пики и гранаты. По-видимому, на одном из двух редутов погиб стрелецкий полковник И. К. Нечаев. Потери гарнизона редутов Молтусов оценивает в 300–350 человек, Артамонов – в 200. Таким образом, при взятии укреплений в них погибли от трети до половины защитников.
Третий (для шведов) или восьмой (для русских) редут показался шведскому генерал-майору Карлу Густаву Роосу «одним из наибольших». Как было отмечено, это следует отнести на счет лучшей готовности укрепления и как следствие – большей массивности. На редут навалилось сразу шесть батальонов, которые «приложили все возможные силы, но не удалось нам всем ничего лучшего, как только то, что все, на вал взошедшие, заколоты были или застрелены, офицеры тоже, частью при первых но больше при последнем шанце застрелены или ранены»[2043]. Подкреплений Роос больше не получил, вся армия Карла ушла дальше в прорыв, и о ее местонахождении генерал-майор ничего не знал. Поэтому он принял решение прекратить бесплодные кровопролитные атаки и отойти к ближайшему лесу, куда уже сползались раненные под редутом шведы. В дальнейшем колонна Рооса, оторванная от своей армии, была окружена и взята в плен. Таким образом, из всей системы редутов были атакованы только три, мимо остальных шведы прорвались, поскольку не редуты были их целью, а поле за ними. Но именно этот первый эпизод практически предопределил исход Полтавского сражения.
Можно констатировать, что полевая фортификация играла крайне важную роль в военном искусстве Петровской эпохи. К земляным укреплениям прибегали повсеместно в Европе, а в России эта тенденция усиливалась неуверенностью в стойкости войск в открытом полевом столкновении. Ретраншементы позволяли нивелировать превосходство противника, несмотря на то, что их оборона имела свои врожденные недостатки, описанные авторами того времени.
Рогатки и вагенбург
Коль скоро мы перешли от рассказа про штурмы крупных крепостей к эпизодам с небольшими и полевыми укреплениями, надо осветить тему подвижных полевых заграждений, которые участникам Северной войны также приходилось атаковать и оборонять.
В первую очередь речь идет о рогатках – деревянных брусьях, пронизанных крест-накрест кольями. Брусья сцеплялись вместе и образовывали переносное заграждение, которое могло остановить всадника и задержать пехотинца. Рогатки входили в крепостное или городское имущество, а также активно применялись русской полевой армией; в разные годы на одну роту полагалось иметь от трех до восьми брусьев, в каждый из которых вставлялось 20–24 «копья»[2044].
Рогатками перекрывали дороги на заставах и улицы в городах – именно такие заграждения пришлось преодолевать драгунам Боура при их внезапном нападении на Митаву в 1705 г… «А в Минске по всем улицам рогатки закинуты»[2045], – писал царю майор фон Кирхен 5 февраля 1706 г., когда в городе не исключали появления шведов и жили «не без опасения» [2046]. Подъезды к украинским крепостям тоже оборудовались рогатками; по крайней мере, о событиях «в рогатках» на подступах к воротам известно применительно к Мглину, Зенькову и Полтаве.
Тем же образом можно было перекрывать мосты или сооружать предмостные укрепления. Одно из них было атаковано в варшавском предместье в 1705 г.: «И в 13 день [октября] полковник Шонбурк походом своим ускорил и прежде всех в месту Праге пришел и, спеша своих драгун, на неприятеля, стоящего при мосте в рогатках, нападение учинил. И чрез многую стрельбу под бросанием ручных гранат наши под неприятельские рогатки подлезли и, оные розметав, неприятелю путь от мосту отрезали. Тем временем и последняя наша конница поспешила. И так тое Лещинского гвардию тут наши разбили, что ни единая душа не спаслась» [2047].
В предыдущих разделах мы неоднократно встречались с разнообразными случаями применения рогаток. Ими обставляли валы земляных укреплений; например взобравшись на русскую циркумвалационную линию под Нарвой, их «отворяли» шведы, чтобы впустить свою конницу в прорыв. Ими шведы усиливали свои окопы на берегу р. Пелкиной в 1713 г. Ими уставляли валы небольших крепостиц, как, например, на шведской заставе у Новой кирхи, атакованной и разоренной драгунами полковника Ренне в январе 1704 г.