В ответ генерал-майор Хеннинг Рудольф Горн в изысканной (если не сказать витиеватой) манере сообщал, что все еще надеялся на сикурс «как и прежде» (т. е. намекал на кампанию 1700 г., когда царским войскам было нанесено унизительное поражение)[1493]. По сообщению «некоего непарциального министра», Горну после взятия города ставили на вид, что он и тогда не хотел оставить своей «несносной гордости»; пеняли ему на неразумный тон отказа, на что Горн оправдывался плохим знанием шведского языка (!) и ошибкой секретаря, писавшего письмо[1494].
Поведение Горна как солдата достойно отдельного разговора; он оказался так же упорен в обороне, как пятью годами позднее – полковник Келин в Полтаве. Но Келин знал и видел, что царь идет к нему на помощь. Горн же, единожды спасенный королем в 1700 г., верил, что все повторится вновь, – отсюда его готовность поверить в приход сикурса Шлиппенбаха во время «маскарадной баталии» 8 июня. Но надежда сохранялась. 6 августа, уже отказавшись от сдачи после обрушения бастиона Гонор, вечером Горн услышал далеко в стороне Ливонии шведский сигнал из двух пушечных выстрелов, на которые ответил из двух больших орудий в Ивангороде[1495]. Кто подавал эти сигналы – не известно, но, похоже, из-за них Горн продолжал ждать выручки и в результате дождался штурма 9 августа.
В 1710 г. было взято наибольшее количество крепостей и, преимущественно, в результате блокады. Рига и Динамюнде сдались после рекордно длительной девятимесячной осады, претерпев голод, эпидемию чумы и массированные бомабрдировки. Ревель сдался, испытав на себе двухмесячную блокаду в условиях той же эпидемии. А комендант Кексгольма пошел на переговоры после двухмесячной блокады, завершившейся бомбардировкой.
Немногие коменданты отваживались дождаться штурма, но даже во время боя было не поздно попробовать договориться с противником. Например, в октябре 1702 г. длительный штурм Нотебурга был отбит, но, поскольку русские войска продемонстрировали упорство и готовность продолжать приступ, а защитники понесли тяжелые потери, комендант вступил в переговоры, и гарнизон был выпущен на почетных условиях. Также и Дерпт решили сдать лишь после того, как русские войска после длительного ночного боя угрожали ворваться в ворота. Однако позднее русское командование придерживалось мнения, что неприятель, сдающийся во время боя, достоин только плена или смерти. Предлагая в последний раз сдаться нарвскому коменданту Горну, царь писал: «ежели… честного аккорду не примете, и генерального приступу ожидать… дерзнете, и тогда уже ни на какую дискрецию и на договор вам не надлежит мыслить»[1496]. Такое окончательное предупреждение, несомненно, должно было запугать противника. Но и штурмующим войскам давались схожие установки; например инструкция к штурму Выборга гласила: «Ежели неприятель ударит в барабаны шамад (сдачу), то надлежит им сказать, чтоб отдались на дискрецию, а ежели того учинить не похотят, то… штурмуйте дале»[1497].
Бывало, крепость отдавалась без сопротивления до начала атаки или осады. Так, в 1700 г. во время похода русской армии на Нарву расположенная по дороге крепость Ямы сдалась без боя, а находящееся неподалеку Копорье также выслало к русским своих представителей для переговоров о сдаче. Об этом сообщал Петр из-под Нарвы 25 сентября: «Городы Яма, Сыренец сдались добровольно, также и Капорцы присылали, чтоб их принять, и к ним принять послано»[1498]. А непосредственный участник событий И. Ю. Трубецкой писал 10 сентября: «Сего числа пришли мы под городок Яму. И в том городке, которые были салдат капральство и камендант, увидя нас, ушли. И я тот принял и оставил в том городке Григорья Неклюдова и с ним 40 человек казаков и стрельцов»[1499]. Очевидно после разгрома под Нарвой русские гарнизоны очистили эти крепости; известно, что в Яме ими был оставлен крупный склад, который осмотрел сам король и велел перевезти все в Нарву [1500]. В 1703 г. шведские Ямы и Копорье снова сдались русским, но на этот раз уже после некоторого сопротивления. На шведско-польском театре военных действий сдались под угрозой штурма шведскими войсками города Эльбинг и Познань в 1703 г. [1501].
Особым случаем была сдача крепости под давлением местного населения, такое произошло весной 1711 г. при нашествии татар на Украину. Сотник города Новосергиевского Пляка (Фляка) со своими казаками обезоружил небольшой русский гарнизон и передал хану; вскоре также отдалось хану местечко Водолаги. Случившееся не могло остаться безнаказанным, и царским указом было велено тех, кто крымского хана встречал «с хлебом и с солью… для постраху других, дабы таких измен чинить впредь никто не отваживался…. казнить из них тамо на Украйне десятого человека с жеребья, а досталных их всех, с женами же и с детми собрав, прислати за караулом к Москве в Приказ Малыя Росии для сылки» [1502].
Шамад
О желании начать переговоры неприятелю сообщали музыкальным сигналом, который назывался «шамад». Очевидно, это была какая-то общеизвестная мелодия или ритм, знакомый музыкантам, офицерам и, возможно, нижним чинам всех европейских армий. Шамад игрался на барабане или на трубе; услышать сигнал и увидеть появившегося на бруствере барабанщика в ходе размеренной осады было не так сложно. Но непосредственно в ходе штурма и в горячке боя это было уже проблематично. Так, во время штурма Дерпта в 1704 г. «4 барабанщика, которые шамад били, убиты, понеже в стрельбе наши не слыхали; но потом через трубача шамад трублен, и сие едва в жестоком своем распалении наши услышали, и с великим трудом озлобленных солдат уняли»[1503]. Это русское свидетельство подтверждается и рапортом шведского коменданта [1504]. Ворвавшиеся в Нарву в 1704 г. солдаты не обращали внимания на сигналы готового сдаться неприятеля, и было убито несколько шведских барабанщиков, игравших шамад; комендант был вынужден лично бить кулаком в барабан, т. к. музыкантов не осталось [1505]. В журнале Гизена этот сюжет развернут: «Сказывали, что он [Горн. – Б. М.] видя беду и сильное наступление русских, сам шамад бил, и белое знамя на валу старого города велел поставить, для упрошения квартиры [помилования. – Б. М.]. Только де было сие тогда, как русские пошли по лестницам на рампарт и стали старого города ворота ломать, в которое время различный шум оружия победоносно, и вопль радости воинский не дал им того слышать» [1506].
Неприятности также ждали расстроенное войско, если при нем не находилось барабанщика, способного бить сдачу; подобное, по свидетельству генерала Алларта, случилось в русском лагере под Нарвой во время несчастливого сражения 1700 г.[1507] Согласно Гистории, от русского генералитета к шведскому королю с предложением перемирия были отправлены князь Козловский и майор Пиль, однако Козловского в темноте убили, и Пиль вернулся ни с чем [1508].
«Как скоро пробьют шамаду, то перестают палить с обеих сторон и губернатор вышлет несколько офицеров из города, кои пришед к командующему осадою, объявят ему условия, с какими губернатор предлагает сдачу города: а для безопасности оных офицеров, осаждающие пошлют в город столько же своих аманатами» [1509] – так описывал принятый порядок Н. Курганов. Аманатами назывались заложники, служившие гарантией того, что отправленные в неприятельский лагерь или в город офицеры будут отпущены обратно; примеры такого обмена многократно встречаются в истории Северной войны. Когда в октябре 1700 г. русское командование вело переписку с комендантом осажденной Нарвы по поводу английских купцов, русские предлагали коменданту выслать для переговоров своего представителя, а взамен обещали направить в крепость своего офицера такого же чина[1510]. При переговорах о сдаче Ниеншанца на шведского капитана и поручика были обменяны капитан и сержант Семеновского полка[1511]. Огильви предложил обменять по три офицера с каждой стороны для обсуждения условий сдачи Ивангорода [1512]. После сдачи коменданта Ивангорода отправили к шведам на русском судне, и гарантией возвращения этого судна стали шведские офицеры-аманаты [1513]. (Еще в конце 1704 г. русским командованием велась переписка с шведским генерал-губернатором по поводу этих аманатов и условиях их возврата [1514].) В ходе обсуждения капитуляции Выборга шведский подполковник был разменян на капитана гвардии Семена Нарышкина [1515].
Ответственность за решение о сдаче крепости нес комендант, но он мог также разделить ее со своими подчиненными. Де Билль – при условии, что держаться дальше было невозможно, – рекомендовал коменданту собрать офицеров и изложить им свое намерение сдать крепость. Все необходимо было тщательно запротоколировать: мнения офицеров, ход обороны, силы гарнизона и его потери, остатки запасов и сами причины сдачи; результаты смотра наличных чинов гарнизона и описи содержимого магазинов следовало дать на подпись офицерам и «знатнейшим мещанам»