Владимир Георгиевич Деканозов считался у немцев очень влиятельным человеком. Они полагали, что советский посол — чуть ли не личный друг самого Сталина.
«Во время вручения верительных грамот, — докладывал Деканозов в Москву, — Гитлер спросил, происхожу ли я из той местности, где родился Сталин, знаком ли я со Сталиным издавна по совместной революционной работе. Я ответил, что мои родители происходят из той же местности Грузии, где родился Сталин. Сам я родился в Баку, совместную революционную работу в Грузии со Сталиным не вел, объяснив, что мне 42 года, а товарищу Сталину около 61 года. Гитлер сказал, что я самый молодой посол в Берлине. В былые времена раньше 65 лет никто не становился послом, теперь все изменилось…»
Немцы ошибались. Своей карьерой советский посол был обязан не Сталину, а Берии.
Владимир Георгиевич Деканозов родился в Баку в семье контролера нефтяного управления. Окончил Тифлисскую гимназию, два года учился на медицинском факультете Саратовского, затем Бакинского университета. Летом 1921 года Деканозова назначили уполномоченным отдела по борьбе с бандитизмом азербайджанской ЧК, потом заместителем начальника экономического отдела. Там он и познакомился с Берией.
Благодаря Лаврентию Павловичу он быстро делал карьеру. Берия сделал его секретарем ЦК компартии Грузии по транспорту, наркомом пищевой промышленности, председателем республиканского Госплана. Переехав в Москву в 1938 году, Лаврентий Павлович взял с собой надежного соратника.
Решением политбюро комиссар госбезопасности 3-го ранга Деканозов был назначен начальником внешней разведки. «Низенький, плотно сколоченный человек с круглой лысеющей головой и выпученными, белесыми, рачьими глазами, — таким его запомнил помощник. — Держал себя очень самоуверенно, почти развязно». Но разведкой Владимир Георгиевич руководил недолго — ушел на повышение.
Утром 4 мая 1939 года здание Наркомата иностранных дел окружили чекисты. К дипломатам приехали глава правительства Молотов, нарком внутренних дел Берия и секретарь ЦК по кадрам Маленков. Они сказали Максиму Максимовичу Литвинову, который девять лет руководил дипломатическим ведомством, что он больше не нарком. Новым наркомом иностранных дел был назначен Молотов, его заместителем — Деканозов.
12 ноября 1940 года Молотов на поезде прибыл в Берлин в надежде решить с Гитлером спорные вопросы. Его сопровождал Деканозов. Тогдашний полпред в Берлине Молотову не понравился. Он снял его с должности и назначил полпредом Деканозова, сохранив за ним высокую должность заместителя наркома.
Вся эта история закрутилась 5 мая 1941 года, когда Шуленбург пригласил к себе находившегося в тот момент в Москве Деканозова на завтрак. Шуленбург хотел предупредить Деканозова, что Гитлер готовит нападение на Россию.
Немецким языком Деканозов не владел. Поэтому взял с собой на завтрак Владимира Николаевича Павлова, чьи переводческие таланты ценили и Сталин, и Молотов. Павлов в марте 1939 года защитил дипломную работу на теплоэнергетическом факультете Московского энергетического института. Судьба молодого человека изменилась в один день, когда его вызвали в ЦК, устроили экзамены по английскому и немецкому языкам, которые он знал с детства, и отправили на работу в Наркомат иностранных дел. И сразу назначили помощником Молотова. Потом год Павлов проработал в Берлине.
«А в конце декабря 1940 года, — вспоминал Павлов, — я был отозван из Германии и назначен заведующим Центральноевропейским отделом наркоминдела. Отдел ведал отношениями с Германией, Венгрией и Чехословакией, оккупированной Германией».
Молодой переводчик нравился большому начальству. Но нравы были страшноватые. Как-то на приеме Сталин, будучи в хорошем настроении, пошутил в своей манере:
— Светлая голова у товарища Павлова. Много знает. Не пора ли ей в Сибирь?
Рассказывают, будто Владимир Николаевич Павлов смеялся вместе со всеми.
«Шуленбурга, — вспоминал Павлов, — переводил на русский язык советник германского посольства Густав Хильгер. Он говорил по-русски безупречно».
До революции Хильгер окончил юридический факультет Московского университета. Накануне Первой мировой войны вместе с русской женой уехал. Вернулся в Россию после заключения Рапалльского договора.
«В Германии менялись посольства, — писал Павлов, — а Хильгер неизменно оставался в составе посольства в Москве, медленно, но верно продвигаясь по дипломатической лестнице. К нашей стране Хильгер относился с плохо скрываемой враждебностью».
Павлов, похоже, ошибался. Густав Хильгер обрусел, что произошло со многими немцами, давно переселившимися в Россию.
«Я разрывался между русской и немецкой культурой, — писал Хильгер. — В конечном счете возобладало немецкое влияние, но не будет ошибкой утверждать, что у меня всегда были два отечества — Германия и Россия. Я привязан к обеим странам душой и по обеим тоскую… Фюрер говорил, что считает меня наполовину русским».
Хильгер впервые увидел фюрера в 1939 году: «Гитлер медленно подошел к нам, пристально вглядываясь в нас странно уклончивыми и хитрыми глазами. Ни тогда, ни во время последующих встреч с Гитлером я не ощущал никакого гипнотического эффекта, который ему приписывали. При виде небольшой фигуры, смешной челки, спадающей на лоб, и забавных маленьких усиков я ощущал лишь безразличие, которое через час сменилось физическим отвращением из-за того, что он постоянно грыз ногти».
Шуленбург не мог, конечно, прямым текстом сказать, что Германия вот-вот нападет на Советский Союз. То, что он делал, и так могло считаться государственной изменой. Он втолковывал Деканозову, что советское правительство недооценивает опасность войны. Убеждал, что необходимо что-то предпринять — до того, как Гитлер решит нанести удар. Объяснял, что отношения между Берлином и Москвой испортились из-за Югославии.
Весной сорок первого в Москве с тревогой следили за тем, как Германия укрепляет свои позиции на Балканах, в опасной близости от советских границ. 1 марта немецкие войска вошли в Болгарию. София присоединилась к тройственному (между Германией, Италией и Японией) пакту от 27 сентября 1940 года. Договор подписали и Венгрия, и Румыния, которые тем самым становились союзниками Берлина.
Немцы требовали и от Югославии присоединиться к пакту. Прежде всего это был бы удар для Англии, пытавшейся помешать триумфальному шествию нацистов по Европе.
Глава британского правительства Уинстон Черчилль делал все, чтобы мобилизовать Югославию против Германии. Он отправил телеграмму премьер-министру Драгише Цветковичу: «Полный разгром Гитлера и Муссолини в окончательном счете неизбежен. Я надеюсь, ваше превосходительство, что вы учтете ход исторических событий и окажетесь на высоте».
Югославия раскололась. Союз с нацистами не был популярен в обществе. Но правительство боялось злить Гитлера и было готово пойти фюреру навстречу.
Британские разведчики и дипломаты сообщали в Лондон, что в Белграде царят страх и смятение. Черчилль хотел отправить в Югославию своего министра иностранных дел Энтони Идена. Югославы ответили отказом. Единственным исключением была позиция командующего военно-воздушными силами Югославии генерала Душана Симовича. Он представлял националистически настроенных офицеров. На него англичане и опирались.
25 марта нацистские дипломаты все-таки заставили правительство Югославии вступить в союз с Германией и Италией. Но только на два дня. В ночь на 27 марта югославские генералы, ориентировавшиеся на Англию, совершили военный переворот.
Известие было воспринято в Лондоне как настоящий праздник: «Наконец-то, — говорил Черчилль, — хоть какой-то результат наших отчаянных попыток создать антигитлеровский фронт на Балканах и помешать захвату этих стран гитлеровской Германией».
28 марта 1940 года начальник разведуправления Генштаба Красной армии генерал-лейтенант Филипп Иванович Голиков информировал Сталина о ситуации в Югославии: «Цветкович и другие министры арестованы. Новое правительство поручено сформировать армейскому генералу Симовичу. В столице с 7 часов 27 марта мимо полпредства начали проходить колонны демонстрантов с лозунгами: «За союз с СССР», «Да здравствуют Сталин и Молотов», «Долой Гитлера»…
Новое югославское правительство попросило Советский Союз о помощи. 3 апреля в Наркомате иностранных дел первый заместитель Молотова Андрей Януарьевич Вышинский принял югославскую делегацию.
— Наше правительство, — заявил югославский посланник Милан Гаврилович, — горячо желает и ожидает союза с Москвой.
Сталин согласился подписать с Югославией договор о дружбе и ненападении. Это привело Гитлера в дикое раздражение. Он отложил нападение на Советский Союз, чтобы наказать непокорную Югославию.
5 апреля 1941 года агент советской военной разведки Альта в Берлине вызвала своего связного из советского посольства на срочную встречу. Связным был капитан Николай Зайцев, по военной профессии артиллерист. Он работал в Берлине под крышей начальника административно-хозяйственного отдела советского торгпредства.
В Москву ушла шифротелеграмма:
«Альта» сообщила: «Выступление Германии против Юго славии произойдет в ночь с 5 на 6 апреля. Германия рассчитывает за 14 дней разгромить Югославию».
Альта — псевдоним Ильзы Штёбе, немецкой журналистки, которая много лет работала на советскую разведку.
Информация была точной. 6 апреля немецкие войска обрушились на Югославию. Это произошло всего через несколько часов после подписания в Москве советско-югославского договора. Праздничный банкет отменили, ограничились шампанским. Югославы хотели включить в договор пункт о военной взаимопомощи. Сталин отказал югославам. И когда Гитлер оккупировал и расчленил Югославию, Сталин не стал протестовать. Не отозвал советского посла из Берлина, не прекратил сотрудничество с нацистской Германией и не отправил Красную армию на помощь братьям-сербам.
«Россия теперь держится в стороне, — восторгался нацистский министр пропаганды Йозеф Геббельс. — Никто не хочет попасть на линию нашего огня. Так-то лучше».