— Загадочно и непостижимо, как оракул узнает тайну стольких людей, прибывших из разных мест? — спросил Дорион. — У каждого своя судьба и свои горести, а он все знает. И, говорят, очень верные дает ответы.
— Я на себе убедился, — отвечал старик. — Если ты угоден богу Аполлону, то ответы столь верные, что вызывают удивление. Он все знает о тебе, до малейших подробностей.
Прошло десять дней, прежде чем Фемистокл получил право приблизиться к алтарю. Ответы, продиктованные ему прорицателем, поразили переписчика. Он говорил так, словно знал его всю жизнь. Он напомнил ему о потомственном рабстве, о том, как он, Фемистокл, будучи поваром, сумел накопить деньги для выкупа и как собрался к берегам Понта, чтобы там начать новую жизнь. Оракул предсказал удачу во всех делах, связанных с переездом. А вот о том, скоро ли соберется в дальний путь Дорион, он сказал так, что Фемистокл огорчился. Оракул намекнул на то, что сыну еще не скоро удастся покинуть Рим. Дорион был поражен этим ответом. Он понять не мог, как оракулу стало известно, что Дорион живет в Риме. Об этом не было сказано в запросе.
Они быстро собрались в обратный путь, подсчитывая оставшиеся монеты, которых едва могло хватить на скудную еду в пути. Жертвоприношение и благодарственные подарки отняли все, что было у Фемистокла. Покидая Дельфы, он спросил сына, куда девался Патрокл. Дорион и сам не знал. Молодой человек исчез в то же утро, когда они расстались с ним.
— Всякое бывает, — заметил Дорион. — Возможно, что Патрокл занемог и попал к лекарям в Дельфах. А может быть, не захотел ждать целый месяц и решил возвратиться домой. Однако я только ему говорил о том, что живу в Риме у Овидия Назона и не знаю, скоро ли мне доведется поехать вслед за вами.
В пути Фемистокл часто говорил о том, как легко ему будет собираться в дальнюю дорогу после посещения Дельфийского оракула.
— Как мне радостно сейчас в пути рядом с тобой, сынок. Мы вдоволь наговорились, за целых десять лет. Кстати, удивительная вещь, оракул напомнил о тебе и сказал, что десять лет разлуки прошли. А что ждет тебя впереди, не сказал… Для нас непостижимы тайны оракулов, — размышлял вслух Фемистокл. — Но все верят им. Поверим и мы, Дорион. Нам эта вера нужна, чтобы набраться сил и обрести новый дом на далеком берегу Понта Евксинского. Нас ждет впереди и радость, и горе. Радость освобождения от пут рабства и горе от разлуки с Афинами, с землей наших предков. Когда подумаю, что не смогу более подойти к храму Эрехтейона и полюбоваться на мою Эпиктету, душа разрывается от печали. Меня ждет неизвестность, но все равно все уже решено.
СБОРЫ В ДАЛЬНЮЮ ДОРОГУ
Домой они вернулись уставшие и голодные. У них не осталось и обола, чтобы в пути купить хлебцы. Зато каждый из них испытывал удовлетворение от того, что выполнил самое главное, без чего нельзя было сесть на корабль, идущий к берегам Понта Евксинского. Теперь Фемистокл был спокоен. Его замысел осуществится.
У Фемистокла были отложены деньги на отъезд, но расходы, связанные с выкупом и с путешествием в Дельфы, были настолько велики, настолько превысили возможности, что бедный вольноотпущенник не знал, хватит ли денег, чтобы уплатить хозяину судна. Он задумывался над возможностью снова наняться в повара на какой-то срок. Но его мучила тревога, не вздумает ли Миррина оставить их в своем доме.
— Скажи мне, отец, почему я ни разу не встретил в твоем доме Аристида и Андрокла, которые будут вашими спутниками, ты обещал познакомить меня с ними. Хотелось бы знать, хорошие ли это люди.
— Мне кажется, что хорошие. Я не говорил тебе, что оба брата — искуснейшие ювелиры? А обучались они у старого мастера из Аргоса. Перед тем как покинуть Афины, они пожелали снова увидеть своего учителя, показать ему свои ювелирные изделия и, быть может, узнать кой-какие секреты мастерства. Они знают, что их старый учитель один из немногих, кто хранит тайну изготовления золотых украшений, прославленных еще во времена Гомера. А тайне этой много веков. Я жду их со дня на день. Я думаю, ты не оставишь нас, пока не проводишь в Пирей. Посадишь нас на корабль и вернешься в Рим. Я рад, что у нас будут спутники. Страшно в дальней дороге.
Фемистокл еще не был готов в дорогу, когда вернулись Аристид и Андрокл. Они пришли договариваться о дне выезда в Пирей. Предлагали свою повозку для поклажи, были внимательны. Они понравились Дориону.
Наконец-то Дорион увидел людей, которые должны были стать спутниками отца в трудном путешествии. Они с увлечением рассказывали о своей работе. Вспоминали советы учителя.
— Старый мастер приглашал нас остаться в Аргосе, — рассказывал Аристид. — Даже хотел сосватать хороших девушек с улицы Ювелиров, но мы отказались. Пока мы молоды и нас ничто не связывает — самое время совершить путешествие, как вы думаете? — спрашивал он сразу Фемистокла и Дориона.
— Впереди у вас почет и богатство, — предсказывал Дорион. — Я в Риме слышал о том, какие красивые города воздвигли греки у берегов Понта Евксинского. В этих городах живут не только греки, но и скифы. А вожди скифских племен очень богаты и любят золотые украшения нисколько не меньше, чем римские всадники. С вашим мастерством вы вскоре прославите искусство греческих ювелиров. Вот увидите, к вам будут приезжать из дальних мест и будут заказывать самые дорогие украшения.
— Этого мы и ждем! — воскликнул Андрокл. — Мы люди простые, неискушенные в науках. И не очень мы грамотны. Однако когда наш сосед стал рассказывать о том, как живет припеваючи его брат ювелир с нашей улицы, как он доволен Пантикапеем, мы загорелись. И вот составим дружную компанию, будем помогать друг другу. Дорога ведь дальняя, надо ее осилить.
— Я бы мог сказать больше добрых слов. Вы их заслужили. Мне нравится ваше занятие. Делать золотые украшения, которые проживут века, — дело верное и почетное. Но ваша забота не о вечности, а в том, чтобы угодить юной красавице. Мой господин, Овидий Назон, написал такие строки:
Палец укрась, перстенек, моей красавице милой.
Это подарок любви, в этом вся ценность его.
Будь ей приятен. О, пусть мой дар она с радостью примет,
Пусть на пальчик себе тотчас наденет его[7].
У причалов торгового порта в Пирее грузились корабли, идущие к Боспору Киммерийскому. На один из этих кораблей должен был сесть Фемистокл с дочерьми и молодыми ювелирами. Они прибыли в Пирей со всем своим скарбом, с корзинами еды, с амфорами вина и воды, рассчитывая на долгое путешествие.
Хозяин корабля, Никострат, долго не выходил на берег, он был занят размещением груза, который предстояло доставить в Пантикапей и Херсонес.
Фемистокл с тревогой ждал у причала. Предварительно он обо всем договорился, но денег еще не отдал и очень боялся, как бы Никострат вдруг не отказал ему. У Фемистокла уже не было крыши в Афинах. Он мог ночевать только под звездным небом. Меньше тревожились Аристид и Андрокл, им вообще не свойственно было волноваться, они были удивительно спокойными и немногоречивыми людьми.
— В крайнем случае, вы найдете приют в доме нашего отца, — говорил Аристид. — Но и хозяин корабля еще не отказал нам.
А рабы-грузчики все тащили на спинах амфоры с оливковым маслом, глиняные сосуды с солеными маслинами, тюки тканей, каких нельзя было купить в Пантикапее.
Солнце уже клонилось к закату, когда Никострат, хозяин корабля, весь взъерошенный, вспотевший и уставший, показался у причала. Он что-то сказал о том, как невыгодно возить людей и насколько разумней для корабельщика возить грузы. Но не отказал Фемистоклу. Наоборот, он потребовал денег вперед и сказал, что не станет возражать, если его спутники уже сейчас погрузят свой скарб и устроятся на палубе в прохладном местечке.
Как счастлив был Фемистокл, когда обрел свое место на корабле и когда показал Дориону весь свой груз, предназначенный для нового дома.
Прощание было долгим. Оно длилось ровно столько, сколько стоял на причале корабль Никострата. Дорион долго говорил с отцом, повторяя обещание приехать к ним по возможности скорее. Фемистокл обещал сыну подыскать ему занятие у богатого ритора, из тех, кто служит при дворе Боспорского царя, Дорион клялся, что поведет разговор с Овидием Назоном тотчас же, как вернется в Рим.
— Ты предупреди его, что в начале будущего года покинешь Рим, — говорил Фемистокл. — Раньше не придется, не будет у тебя денег на дорогу. Ты должен скопить, бедный мой Дорион.
— Но если я могу скопить, я уже не бедный, — смеялся Дорион, стараясь показать отцу, что его не печалит отъезд близких, не печалит потому, что они уже не рабы, а вольноотпущенники, даже не обязанные жить под кровом своего бывшего хозяина.
— Милая Эпиктета, — говорил Дорион. Ты еще совсем юная, а уже умелая и разумная. Я уверен, что ты станешь заботливой женой хорошего человека. Я желаю тебе счастья. Печально мне, что не могу сделать тебе сейчас дорогих подарков, как положено каждому брату из греков. Но это я наверстаю.
Клеоника, занятая укладыванием вещей на палубе, вдруг все бросила, подошла к Дориону и сказала:
— Не задерживайся, братец. Настало время нам объединиться под одной крышей, чтобы никогда уже не разлучаться. Юность наша прошла в печали о тебе. Десять лет мы тебя не видели. Чтобы читать твои письма, редкие и короткие, я научилась грамоте у отца. Помни, мы любим тебя. Мы взяли с собой много шерсти и будем ткать, чтобы сшить для тебя теплый плащ.
Говорят, там зимы суровы. Мы будем ждать тебя, Дорион.
Клеоника заплакала, а вслед за ней залилась слезами Эпиктета. В это время Никострат велел покинуть корабль всем, кто не плывет к берегам Понта. Гребцы из рабов сели за весла, грузчики сошли на берег, Дорион стал прощаться.
— Я буду стремиться к вам, мои дорогие. Наша разлука теперь ненадолго. Я буду ждать ваших писем и буду молиться за вас.
— Помни, Дорион, я уже стар, — сказал с грустью Фемистокл.