онного взрыва во всей континентальной Европе. С этой точки зрения любое нарастание кризисных явлений в мировой буржуазной экономике должно было бы содействовать серьёзному росту революционного потенциала, а стабилизация мировой финансово-экономической системы, напротив, затуханию традиционной межклановой борьбы в лагере империалистов. Поэтому ожидание очередного кризиса империализма как возвратного варианта Великой депрессии 1929–1933 гг. продолжало по-прежнему господствовать в концептуальных построениях многих советских идеологов. Например, предвкушение новой кризисной волны в мировой буржуазной экономике и резкого обострения межимпериалистических противоречий стало определяющим тезисом одного из выступлений главного идеолога партии А.А. Жданова, произнесённого им в начале 1946 г. Вместе с тем вряд ли состоятельны взгляды тех современных историков (А.А. Данилов, В.П. Наумов, В.М. Зубок[325]), а также хорошо известных либеральных авторов из когорты «фолк-историков» (Г.Х. Попов, Б.В. Соколов К.С. Закорецкий, В.Б. Резун[326]), которые абсолютно голословно утверждают, что И.В. Сталин и его ближайшие соратники с самого начала вынашивали планы развязывания новой мировой войны и завоевания планетарного господства путём разжигания очередной мировой пролетарской революции. Более того, как утверждал известный «перестроечный» историк г-н В.П. Наумов, И.В. Сталин «готовился к третьей мировой войне» и «не боялся ядерной войны».[327]
Между тем большинство современных российских историков (В.Л. Мальков, В.О. Печатнов, М.М. Наринский, А.М. Филитов, Н.И. Егорова, И.В. Быстрова[328]) подвергли вполне адекватной и аргументированной критике взгляды своих бывших российских коллег (В.М. Зубок, К.В. Плешаков[329]), которые вслед за признанным гуру американской советологии и известным русофобом Р. Пайпсом утверждают, что вся послевоенная внешнеполитическая экспансия СССР являлась следствием «внутренних факторов и имперской революционной идеологической доминанты внешней политики советского политического руководства». Кроме того, ряд из этих авторов (В.О. Печатнов, И.В. Быстрова) особо подчеркнули видимую ограниченность геополитических интересов СССР в послевоенный период и на основании обширных материалов трёх правительственных комиссий — И.М. Майского (по репарациям). М.М. Литвинова (по мирным договорам) и К.Е. Ворошилова (по условиям перемирия) — зримо показали, что советские представления о послевоенном мироустройстве допускали возможность «полюбовного» раздела сфер слияния с ведущими западными державами, как, например, в период подписания в октябре 1944 г. так называемого «процентного соглашения» между И.В. Сталиным и У. Черчиллем на очередной Московской конференции, о котором гораздо позже подробно писали сам У. Черчилль, личный сталинский переводчик В.М. Бережков, известный советский историк О.А. Ржешевский, американский историк М. Эллман и другие авторы.[330]
Более того, целый ряд учёных (А.О. Чубарьян, В.С. Лельчук, В.О. Печатнов[331]) полагают, что в Кремле даже не существовало чёткого «плана игры» на послевоенный период и на смену «ясности целей» пришла «известная неопределённость», поскольку И.В. Сталин «явно не имел ясной долговременной концепции» внешней политики СССР. Многие российские историки склоняются к мысли, что причиной этой неопределённости была предельно агрессивная политика Вашингтона, который отверг идею раздела мира на сферы влияния и взял курс на вытеснение СССР с завоёванных им геополитических позиций. Как выразился тот же профессор В.О. Печатнов, «СССР был слишком силён, чтобы капитулировать, и слишком слаб, чтобы победить. В этом и заключался порочный круг холодной войны для Сталина».
Одной из самых спорных проблем современной российской историографии является также вопрос о наличии некого советского плана ведения полномасштабной войны с США. В частности, профессор А.А. Данилов, написавший в одной из известных своих работ отдельную главу, посвящённую внешнеполитическим планам главных участников холодной войны, утверждал, что отсутствие соответствующих документов в российских архивах вовсе не означает, что такого плана у СССР не существовало.[332] По его мнению, с началом нового витка холодной войны в 1948–1949 гг. одновременно «началась проработка оперативных планов ведения боевых действий против друг друга как в США, так и в СССР». Но если в отношении американских намерений он ссылается на конкретные архивные документы и научные исследования, то советских планов для указанного времени ему «обнаружить не удалось». Между тем, как установили его оппоненты (О.А. Ржешевский, Н.С. Симонов, В.О. Печатнов[333]), судя по отрывочным данным, военные планы СССР первых послевоенных лет носили сугубо «оборонительный характер и предусматривали удержание линии обороны по границе советской зоны в Германии, а не наступательные операции в Западной Европе, как полагали американские планировщики». Показательно также и то, что сам И.В. Сталин именно тогда отверг и широкомасштабные послевоенные планы руководства ВМФ (Н.Г. Кузнецов) о строительстве океанского военного флота как чрезмерно дорогостоящие и избыточные для решения главной «морской» задачи — обеспечения береговой обороны страны.
Более того, как совершенно справедливо писал профессор В.О. Печатнов, если даже в относительно благополучных США среди значительной части высшего руководства страны присутствовал «комплекс уязвимости» и было распространено ощущение «тревог победы», то что же говорить об СССР, пережившем длительную вражескую оккупацию и истощённом огромными материальными и людскими потерями. Поэтому не удивительно, что высшее советское руководство было преисполнено решимости не допустить повторения подобной катастрофы в будущем. В Москве тогда не ожидали непосредственной угрозы войны и не готовились к ней. К началу 1948 г. общая численность Вооружённых сил СССР сократилась до четверти от уровня 1945 г. — с 11,3 до 2,9 млн человек), а военный бюджет — до половины, количество военных округов уменьшилось с 33 до 21, а численность советских войск в Германии, Польше и Румынии значительно сократилась. Более того, в сентябре 1945 г. советские войска были выведены из Норвегии, в ноябре 1945 г. — из Чехословакии, в апреле 1946 г. — с Датских островов, а в декабре 1947 г. — из Болгарии. Однако И.В. Сталин и его соратники (как и их визави в Вашингтоне) считали довольно высокой вероятность большой войны, но только в отдалённом будущем.[334]
Конечно, победа в войне привела к укреплению геополитических позиций СССР, но она же показала и зияющие бреши в обеспечении безопасности страны: проницаемость её западных границ, отсутствие надёжных союзников и стратегических опорных пунктов за её пределами, ограниченность выхода в мировой океан, острую нехватку потенциала проецирования мощи (стратегической и транспортной авиации, современного океанского флота), недостаточность военно-технологической базы и другие проблемы. Победа давала уникальную возможность ослабить эти уязвимости, перевести огромные жертвы советского народа и военные успехи Красной армии в долговременное укрепление международных позиций СССР и тем самым взять реванш за поражения России в неудачных войнах предшествовавших десятилетий. Поэтому главной стратегической задачей оставалась защита огромной и уязвимой территории страны, и в военно-политическом плане это предполагало предотвращение возникновения любой враждебной коалиции держав, превосходящих по своей военной мощи Советский Союз.
Между тем первыми очевидными следствиями послевоенной внешнеполитической стратегии СССР стали три международных кризиса — в Иране, Греции и Турции, которые зримо показали способность, а главное желание советского политического руководства идти на компромисс со вчерашними союзниками по Антигитлеровской коалиции.
Предыстория иранского кризиса была такова. Ещё в конце августа 1941 г. для предупреждения возможной переориентации шахиншахского правительства Резы Пехлеви в сторону нацистской Германии на территорию Ирана были введены британские и советские войска, в том числе 44-я армия генерал-майора А.А. Хадеева, 47-я армия генерал-майора В.В. Новикова и 53-я Отдельная Среднеазиатская армия генерал-лейтенанта С.Г. Трофименко. Причём этот ввод союзных войск, сопровождавшийся детронизацией правящего шахиншаха и вступлением на престол его сына Мохаммеда Резы Пехлеви, затем был де-юре узаконен трёхсторонним советско-британско-иранским договором, подписанным в конце январе 1942 г. В конце того же года таким же образом поступил и Вашингтон, который, правда, отказался подписать аналогичный договор о пребывании своих войск на территории Ирана, но это обстоятельство не встретило каких-либо претензий со стороны правительства Ахмада Кавама, уже взявшего курс на тесный союз с американской стороной, в том числе и в нефтяной сфере.[335]
Согласно 5-й статье тройственного договора между СССР, Великобританией и Ираном, вывод всех союзных войск, не имевших оккупационного статуса, должен был состояться не позднее шести месяцев после окончания всех военных действий между союзными державами и державами «Оси». Но уже 19 мая 1945 г. Мохаммед Реза Пехлеви обратился к правительствам Великобритании, СССР и США с предложением о досрочном выводе их войск, мотивируя свою просьбу окончанием войны с Германией. Озабоченные перспективой закрепления Советского Союза на территории Северного Ирана, вчерашн