Писатель. За границей?
Индраджит. Не знаю. Я никогда не был за границей. Однажды был разговор о том, чтобы поехать на работу в Малайю. Ничего не вышло.
Писатель. А если б вышло, поехал бы в Малайю?
Индраджит. Конечно, поехал бы.
Писатель. Ты ведь так и не женился?
Индраджит. Все времени нет. А ты?
Писатель. То же самое.
Индраджит. Ну, а как остальные?
Писатель. Кто, например?
Индраджит. Амал, Бимал, Камал.
Писатель. У них все нормально, хорошая работа, хорошие семьи.
Индраджит. Как ты странно это сказал.
Писатель. Нет, нет, у них действительно все в порядке. Правда, я им не завидую. А ты?
Индраджит. Не знаю.
Писатель. А как Манаси?
Индраджит. Какая еще Манаси? Ах, да, ты же называл ее Манаси. С ней все в порядке.
Писатель. И где она сейчас?
Индраджит (с улыбкой). Ты хочешь спросить, замужем ли она? Нет, не замужем. Работает учительницей в Хазарибаге.
Писатель (помолчав). Ну и что? Это все, что ты можешь сказать?
Индраджит. Что еще тебе сказать?
Писатель. Что хочешь.
Индраджит. Ей–богу, ничего. Никаких событий, никаких происшествий. Я работаю. Она работает. Я пишу письма. Она отвечает. Раз в год мы встречаемся. Берем отпуска в одно и то же время и приезжаем в Калькутту. Больше ничего.
Писатель. А жениться на ней ты не собираешься?
Индраджит. Может быть, когда–нибудь и поженимся. Но пока что нет. Был в нашей жизни такой день — я как раз окончил колледж, — когда мы могли пожениться без долгих размышлений. Сидели в парке на траве, разговаривали. Строили планы. Спорили. Потом поспорили по–настоящему…
Вошла Манаси. Она сидит на траве под лохматым деревом. Индраджит подходит к ней. Писатель отходит в сторонку.
Манаси. Я не могу, Индра.
Индраджит. Почему?
Манаси. Ну, почему ты так настаиваешь? Дай мне время, дай мне подумать. Ты напрасно на меня сердишься.
Индраджит (помолчав). Я на тебя не сержусь. Завтра я уезжаю в Бхопал. Поэтому и хотел, чтобы ты дала мне ответ.
Манаси. Разве на твоем отъезде в Бхопал все кончается?
Индраджит (медленно). Не знаю.
Манаси. Индраджит!
Индраджит. Не знаю, Манаси. Ничего не знаю.
Манаси (тихо). Тогда… может быть, подождем, пока ты не узнаешь? Поезжай в Бхопал, подумай.
Индраджит. Теперь кто сердится?
Манаси. Я не сержусь, Индра. Просто я знаю, о чем говорю. Жизнь — это жизнь, а не игра в бирюльки.
Гаснет свет. Манаси исчезает в темноте. Когда сцена освещается снова, Индраджит стоит рядом с писателем.
Индраджит. Игра кончилась, детство миновало. Жизнь — это жизнь. Мы размышляли, мы прикидывали, мы и по сей день размышляем и прикидываем. Мы боимся превратить жизнь в игру. Шутка, что ли? Жизнь — такая бесценная вещь. Ты газеты читаешь?
Писатель. Иногда.
Индраджит. Я читал, что все эти атомные штучки управляются кнопками и что есть система блокировки — знаешь, как на железной дороге, — так что никто не может случайно начать атомную войну, если даже нажмет не ту кнопку по ошибке. Ты только подумай: атомная бомба, или водородная бомба, или еще какая–то бомба могла бы уничтожить весь мир — из–за дурацкой ошибки. Можешь себе представить?
Писатель. Ты к чему все это клонишь?
Индраджит. А ни к чему. К тому, что жизнь — очень ценная штука. Поэтому с ней нельзя шутить. К ней надо относиться серьезно. Над ней надо размышлять.
Писатель. Значит, ты готов жениться. А Манаси решилась?
Индраджит. Не совсем так. Нельзя же все время говорить и думать об атомных бомбах. Вот посмотришь на звездное небо, вспомнишь все, что ты читал по астрономии, и начинаешь задумываться над местом нашей планеты в солнечной системе, на планете живет микроб под названием человек — а у него какое значение? Но и об этом нельзя думать все время. А то можно нечаянно повеситься.
Писатель. Но ты же все равно об этом думаешь?
Индраджит. Иногда. А иногда я воспринимаю свою жизнь как что–то очень значительное, забываю, как она ничтожна в сравнении с вечностью, забываю, что мое существование еще менее осмысленно, чем существование невидимой пылинки во вселенной. Мне тогда начинает казаться, что важнее всего во вселенной именно моя жизнь.
Писатель. Может быть, природа дала нам умение забывать, как оружие для борьбы со смертью.
Индраджит. Оружие оказалось не из могучих. Плоды познания. Небо, усыпанное звездами. Смешение всего. Ты, я, Манаси, Амал, Бимал, Камал…
Голос Индраджита заглушает музыка. Гаснет свет. Когда музыка стихает, слышен голос Индраджита в темноте.
Самое глупое, что может сделать человек, самое нелепое, на что он способен, — это его попытка вырваться из неизменного ритма смерти.
Прожектор высвечивает фигуру Манаси.
Манаси. Пусть я микроб, но я ищу. И мне не стыдно искать. Дерзкое утверждение жизни — залог бессмертия мгновенной вспышки.
Гаснет свет. Когда он зажигается снова, на сцене один писатель.
Писатель. Дерзкое утверждение жизни. Чьей жизни? Индраджита, Манаси, моей, еще чьей? Амала, Бимала, Камала?
Входит Амал.
Амал. Здорово, поэт. Как жизнь?
Писатель. Спасибо, в порядке.
Амал. Все пишешь?
Писатель. Бывает.
Амал. Закончил свою пьесу?
Писатель. Нет. А ты как живешь?
Амал. Паршиво.
Писатель. Что так?
Амал. Испортил себе всю карьеру, когда связался с этой вонючей фирмой. Ты только представь себе. Шесть лет занимаю должность старшего помощника, а когда освобождается место помощника директора, так берут человека со стороны!
Писатель. Скажите пожалуйста!
Амал. Ну, не свиньи? Впрочем, я сам виноват. Предлагали мне перейти на другую работу, а я не пошел. Решил дождаться повышения здесь. Вот теперь и сижу, как дурак. Не жизнь, а свинство.
Писатель. А как дома?
Амал. Не спрашивай. Шесть лет я торчу в этой фирме и все еще старший помощник. Жена считает, что я неудачник. Ну ладно, я побежал.
Амал уходит, приходит Бимал.
Бимал. Привет поэту, как живешь?
Писатель. Спасибо, все в порядке.
Бимал. Все пишешь?
Писатель. Бывает.
Бимал. Закончил свою пьесу?
Писатель. Нет. А ты как живешь?
Бимал. Не жалуюсь. Меня перевели в Ранчи. Завтра уезжаю.
Писатель. Семью берешь с собой?
Бимал. Да, там дают квартиру. Но поедет со мной только жена, потому что сын учится в английской школе. Я в эти обыкновенные школы вообще не верю. А какие школы в Ранчи, я думаю, ты себе представляешь.
Писатель. Я смотрю, ты счастлив, всем доволен.
Бимал. Жаловаться не на что. Ты меня извини, у меня дел перед отъездом! Тебе в какую сторону? А то подвезу.
Писатель. Нет, спасибо.
Бимал. Тогда пока.
Бимал уходит, входит Камал.
Камал. Привет! Как жизнь?
Писатель. Спасибо, в порядке.
Камал. Все пишешь?
Писатель. Нет.
Камал. Бросил? Конечно, когда сталкиваешься жизнью лицом к лицу, тут не до хобби. Вот ты, помнишь, я играл на аккордеоне? Тоже бросил. Аккордеон сломался. Нет денег починить. А ты застрахован?
Писатель. Нет.
Камал. Ты не застраховал свою жизнь? Как ты можешь так рисковать? Это же все–таки обеспечение какое–то. Кто знает, что ждет нас впереди. Застрахуй жизнь.
Писатель. А кому останутся эти деньги?
Камал. А ты разве не женат?
Писатель. Нет.
Камал. Ну, женишься. А раз женишься, пойдут дети. Да и ты не молодеешь. А с возрастом страховка меньше. Ну, говори, на какую сумму тебя застраховать? Я все устрою, я страховой агент.
Писатель. А ты что, бросил свою работу?
Камал. Ты спятил? Кто это бросает работу? Понимаешь, у меня есть прекрасная идея для бизнеса. Если все пойдет хорошо, я смогу и работу оставить, и страховку эту проклятую. Ты никого не знаешь, кто бы мне дал денег под эту идею?
Писатель. Нет, никого.
Камал. Ну, не важно. Кого–нибудь найду. У меня прекрасная идея. Пока. Не забудь застраховаться.
Камал уходит.
Писатель. Дерзкое утверждение жизни — залог бессмертия мгновенной вспышки. Вот мы и есть эти вспышки. Я должен написать пьесу о притязаниях на бессмертие мгновенных вспышек — Амала, Камала, Бимала. И Индраджита.
Входит Индраджит.
Индраджит, чем оправдано твое притязание на бессмертие?
Индраджит. Что, что?
Писатель. Это я просто так. Манаси видел?
Индраджит. Нет еще. Мы с ней договорились встретиться в том парке.
Индраджит уходит.
Писатель. Ну да, в том парке. Под лохматым деревом. Так много слов. Так много надежд. Все осталось на этой траве. На зеленой траве рождается жизнь, растет, устает, переплетается с другой жизнью… Индраджит и Манаси. Опять будут сидеть в этом парке на зеленой траве, разговаривать. Опять слова, но слова стареют. Они повторяются снова и снова. Но это не важно. Пойдем посидим на зеленой траве. Там так хорошо пахнет разогретой землей. Оставим на траве еще немного слов, посидим под розовым сиянием закатного неба.
Вошла Манаси. Она сидит рядом с Индраджитом. Они разговаривают. Писатель — в сторонке.
Индраджит. Может быть, мы теперь не скоро увидимся.
Манаси. Почему?
Индраджит. Я собираюсь уехать.
Манаси. Ты и так уже не живешь в Калькутте.
Индраджит. А теперь собираюсь уехать совсем далеко. За границу.
Манаси. Куда?
Индраджит. В Лондон.
Манаси. В Лондон? А работа у тебя там будет?
Индраджит. Ничего не знаю. Есть только деньги на билет. И я получил письмо, что меня принимают на вечерние курсы. Паспорт готов, документы в порядку а работу я себе найду.
Манаси. А если не найдешь?
Индраджит. Устроюсь как–нибудь. Я же один — прокормлюсь.
Манаси (помолчав). Индра, сколько ж ты так будешь бродить с места на место?
Индраджит. Сколько сил хватит.
Манаси. Тебе это нравится?
Индраджит. Нет.
Манаси. Тогда почему?