ма, а они — наши. Мы убиваем их, а они — нас. Мы проливаем их кровь, а они — нашу. Разве для этого мы рождены? Нет, мы рождены, чтобы жить, чтобы любить жизнь и жизнью побеждать смерть. Возвращайся домой, сынок! Жизнь — это драгоценность, с которой не сравнятся никакие сокровища мира.
Старик умолк и закрыл глаза; он устал. Аббас был растерян. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог ответить:
— Сейчас я схожу домой, приведу осла и отвезу вас к себе. Вы подождите меня здесь.
Старик ничего не ответил. Аббас поспешил домой и через час вернулся с ослом. Но старика и след простыл, лишь на земле по–прежнему валялись сломанный костыль и деревянный протез.
Перевод с арабского И. Билык
Путешествие в поисках самого себя
В феврале 1926 года была опубликована небольшая повесть «Танцовщица из Идзу» («Идзу–но одорико») молодого тогда писателя Кавабаты Ясунари. Это первое его значительное произведение.
Кавабата Ясунари (1899 – 1972), нобелевский лауреат, автор замечательных рассказов и повестей, хорошо известен нашим читателям. В повести «Танцовщица из Идзу» много автобиографических моментов. Вот почему здесь нелишне рассказать о юности писателя.
Его ранние годы были омрачены сиротством, смерть похищала одного за другим ближайших родственников. Мальчика приютил слепой и беспомощный дед. В «Дневнике шестнадцатилетнего» юный Кавабата скрупулезно фиксировал медленную агонию старика и мучительную борьбу жалости с отвращением в собственной душе. Тонкий психолог, он еще подростком проявил склонность к беспощадному самоанализу и зоркую наблюдательность. Он подмечал не только трагические черты действительности, но и красоту окружающего мира. Напряженно работал творческий импульс: Кавабата рано начал писать.
После смерти деда снова кочевая жизнь: школьные и студенческие общежития. Юношу мучили бездомность, неприкаянность, он чувствовал себя заброшенным, никому не нужным. Множились травмы, рубцы от которых остались навсегда. Критический самоанализ привел к самым безотрадным выводам. Безмерно, с юношеским максимализмом преувеличив свои прегрешения, он тем самым попал к ним во власть. Порочный круг замкнулся. Кавабата Ясунари потерял веру в людей и самого себя. Как вновь обрести ее?
Но предоставим слово самому писателю:
«Когда мне было двадцать лет (девятнадцать по европейскому счету. — в. М.), — рассказывал Кавабата Ясунари в повести «Подросток», — я странствовал пять–шесть дней в компании бродячих артистов и испытал по–юношески чистую любовь. Расставаясь с ними, я пролил слезы, но не только из–за танцовщицы. Теперь я вспоминаю танцовщицу с равнодушием, как неглубокое увлечение. Но в то время это было не так.
В раннюю пору жизни меня посетили необычайные несчастья и, как я решил, духовно
изуродовав меня, заставили мое израненное сердце замкнуться в тесной скорлупке. Для меня было великим счастьем встретить теплую человеческую дружбу со стороны таких людей.
Я считал себя вконец испорченным, и убеждение это мешало мне освободиться от моих пороков».
Помог счастливый случай.
В 1918 году Кавабата, получив в наследство маленькую сумму, всего пятьдесят иен, впервые пустился в путешествие по Идзу.
Путевые дневники — жанр с давних времен очень любимый в Японии. «Танцовщица из Идзу» внешне напоминает путевой дневник: герой рассказа идет по дороге, видит новые места, встречается и расстается… Но пейзажи лишь намечены скупыми мазками. Это повесть о первой любви и душевном воскрешении, о выходе из мрака к свету, о бедных людях с богатой душой. Дорога выводит юношу на простор в прямом и в переносном, символическом смысле.
Идзу — так зовут полуостров Идзу (преф. Сидзуока) на восточном побережье главного острова, неподалеку от больших промышленных городов, и «Семь островов Идзу». Самый большой с остров — Осима. В ту пору, когда происходит действие рассказа, на Осиме было лишь несколько бедных рыбацких селений. В одном из них приютились бродячие артисты. Летом они отправлялись на заработки к горам Идзу. Там, возле горячих источников, кустились гостиницы, рестораны, чайные дома. В других своих рассказах Кавабата с глубоким человеческим сочувствием изобразил жизнь падших женщин, гейш низшего разбора в таких курортных местечках, куда стекаются приезжие.
Вулканические, поросшие лесами горы, дымящиеся ключи и гейзеры создают пейзажи уникальной красоты.
Кавабата полюбил прекрасный край Идзу, впоследствии много раз туда возвращался и подолгу жил там.
Лирический герой повести — все же не надо полностью отождествлять его с автором — шел с севера на юг, через перевал Амаги высотой в 800 метров. По дороге он останавливался возле горячих источников Сюдзэндзи, Югасима и других. И той же дорогой, по пути в портовый город Симоду, шла маленькая труппа бродячих артистов вместе с танцовщицей. В жизни ее звали Тиёко. Это один из самых пленительных девических образов в японской литературе.
Спустя восемь лет после своего путешествия Кавабата Ясунари создал всемирно известную повесть «Танцовщица из Идзу».
Кавабата глубоко национален. Проза его густо насыщена бытовыми деталями, но каждая деталь говорит. Недаром он любил «Записки у изголовья» (конец X в.) Сэй–Сёнагон, мастера многоосмысленней поэтической детали. И не случайна любовь Кавабаты к Чехову. Он перевел рассказ Чехова «После театра», — маленький шедевр, звучащий как музыка. Проза Кавабаты Ясунари тоже живет в музыкальной стихии.
Повесть «Танцовщица из Идзу» пронизана светом и радостным предощущением жизни.
Говоря словами Чехова из рассказа «После театра»: «…сначала радость была маленькая и каталась в груди, как резиновый мячик, потом она стала шире, больше и хлынула как волна».
В большинстве произведений Кавабаты Ясунари живут чувства печали, ностальгии, отчужденности, тоски по утраченной и недостижимой красоте. Слишком мрачна была японская действительность. Но то, что вернули ему бродячие артисты, никогда не было утрачено. Они вернули ему веру в людей и самого себя. Без этого писателю не быть.
В. Маркова
Кавабата Ясунари. Танцовщица из Идзу
1
Дорога устремилась вверх крутыми извилинами, казалось, перевал Амаги уже близко, как вдруг, выбелив леса криптомерий на подножье горы, за мной стремительно погнался дождь.
Мне было двадцать лет. Одет по–дорожному: студенческая фуражка, кимоно с рисунком конгасури [66], хакама [67], через плечо переброшена сумка для книг. Уже четвертый день, совсем один, я странствовал по горам Идзу. Первую ночь провел возле горячих источников Сюдзэндзи, две ночи в Югасиме, а потом надел высокие гэта [68] и начал восхождение к перевалу Амаги.
Горы, волнами наплывавшие друг на друга, густые леса, глубокие ущелья были пленительно, по–осеннему прекрасны, но я торопливо шел вперед, подгоняемый тайной надеждой…
Посыпались крупные капли дождя. Я побежал как мог быстрее по крутой петляющей дороге и, задохнувшись, добрался наконец до чайного домика на северной стороне горы. И замер на пороге — так внезапно и чудесно сбылась моя надежда. В чайном домике остановилась отдохнуть труппа бродячих артистов.
Заметив меня, юная танцовщица встала, поспешно повернула другой стороной подушку, на которой она сидела, и подвинула ко мне.
— М–м–м! — с трудом пробормотал я и опустился на подушку. Я все еще не мог отдышаться, не мог опомниться от неожиданности. Даже простое «спасибо» не шло у меня с языка.
Танцовщица села прямо против меня. Вконец растерявшись, я нашарил папиросы в рукаве [69]. Она подала мне пепельницу, стоявшую перед ее соседкой. Но я и тут промолчал.
Танцовщице на вид было лет семнадцать. В обрамлении черных густых волос, уложенных в причудливую старинную прическу, каких я никогда не видал, ее лицо, овальное как яичко, и такое прелестное, казалось совсем маленьким, но все сочеталось в единой гармонической красоте. Вспоминались девушки с преувеличенно пышными копнами волос, как их любили изображать на страницах старинных романов [70].
В небольшой труппе, кроме танцовщицы, были три женщины: пожилая, лет сорока, и две молодых, да еще мужчина лет двадцати пяти, в куртке с гербами [71] гостиницы при горячих ключах Нагаока.
Уже дважды довелось мне увидеть танцовщицу. Первый раз на полпути в Югасиму. С ней шли две молодые женщины. Я обогнал ее у моста через Югаву, неподалеку от Сюдзэндзи. Танцовщица несла большой барабан. Я все оборачивался и смотрел на нее. Лишь тогда я впервые по–настоящему почувствовал очарование путешествия.
Я был в Югасиме уже два дня, когда, к вечеру вернувшись в свою гостиницу, вдруг увидел ее опять.
Она плясала на дощатом полу прихожей. Я уселся на ступеньке лестницы и смотрел, не в силах отвести глаз.
«Вчера в Сюдзэндзи, нынче вечером в Югасиме, — сказал я себе, — а завтра, наверно, она пойдет на юг через перевал Амаги, к горячим источникам Югано? На горной дороге Амаги, длиной всего в семь ри [72], я ж где–нибудь непременно нагоню ее…»
Вот с какой тайной надеждой я так спешил, пока дождь не загнал меня в чайный домик. И все же встреча застала меня врасплох, я обомлел от смущения.
Но тут хозяйка пригласила меня в другую комнату. Должно быть, этой комнатой редко пользовались, она была вся открыта: ни дверей, ни окон. Внизу расстилалась прекрасная долина, такой глубины, что не видно было дна.
От холода я покрылся гусиной кожей, меня била дрожь, зубы стучали. Хозяйка принесла мне чаю. Я сказал ей, что ужасно озяб.
— Ах, господин, да вы до костей промокли! Пожалуйте туда, вам надо скорее обсушиться.