И я снова поборол страх. Мой спутник почти ничем не отличался от сотен рабочих из Хаурана и Джебель аль–Араб, которые работали на строительстве в нашем квартале, и это меня успокаивало. В то же время этот человек был окружен в моем воображении легендами и былями о борьбе против французов, которые я слышал каждый вечер от родственников и соседей.
Сознавая всю важность порученной мне миссии, я старался по пути не замечать знаки ребятишек, не отвечал на приветствия родственников, даже от тетушки Халюм, владелицы красивого сада, отвернулся. Тетушка оскорбилась, одернула свои белые шаровары, приоткрыла лицо, погрозила кривой палкой и сердито сказала:
— Эй, племянник! Ты что, своих не признаешь? Ходишь с каким–то хауранцем!
Я уже был готов ответить, но мой спутник с улыбкой сказал:
— Не надо. Делай свое дело.
Мы достигли конца улицы, ведущей к парку Санаи, и там под большой смоковницей я увидел рабочего — строителя с лопатой на плече. Черенок у лопаты был длинный, как винтовка. Я сразу понял, что рабочий ждет нас, и замедлил шаг. Сердце мое радостно забилось — неужели я справился со своим поручением?
Просто не верилось, и я был очень горд собой. Вдруг весь наш квартал представился мне в новом свете: все было удивительно красивым и исполненным радости: и дети, и деревья.
Мужчина остановился, посмотрел на меня и крепко пожал мне руку:
— Спасибо, Шабан! Спасибо! Передай привет твоему учителю. И заодно отдай ему вот это. — Он достал из–за пазухи тонкую стальную пилу с блестящим, как у меча лезвием.
Я бережно взял пилу в руки.
— Спрячь ее за пазуху и отнеси учителю. Непременно отнеси. Я на тебя надеюсь.
Перевод с арабского С. Бурцева
Арун Джоши
Арун Джоши, индийский прозаик и романист, пишет на английском языке. Родился в 1939 году в Кении, окончил Массачусетский технологический институт в США. С 1963 года живет в Индии. Наиболее известны его романы «Иностранец» (1968), «Странное дело Билли Бисваса (1973), «Новичок» (1974).
Публикуемый ниже рассказ взят из сборника «Современные индийские рассказы» —© «Contemporary Indian Short Stories, selected and edited by Ka Naa Subramanyam», Vikas Publishing House Pvt Ltd. New Delhi, 1977.
Гхерао
Я хочу рассказать вам о гхерао [110], которое приключилось у нас в колледже. Я не случайно говорю — «приключилось»: другого слова не подберешь. Быть может, причиной тому была жара или царивший в городе мятежный дух, а может, так распорядилась проказница–судьба, чьи прихоти преследуют нас на протяжении всей жизни.
Само по себе происшествие было незначительным.
Возле нашего административного корпуса стоит классная доска. Этакая видавшая виды рухлядь — с наступлением жары она сразу же трескается, а в период дождей разбухает. Доска эта предназначена для объявлений официального порядка, и до того дня никому бы в голову не пришло, что из–за нее могут разыграться такие события.
В тот день мы с директором вернулись после ленча и видим: доска покрыта синими и зелеными надписями, которые никак не назовешь официальными. Был конец апреля, и солнце уже палило нещадно. Мне хотелось поскорее войти в помещение, но директор остановился возле доски, с вялым любопытством прищурив близорукие глаза.
По спине у меня стекал пот. Горячий ветер, принесший первую летнюю пыль, шелестел в листве деревьев. С некоторого расстояния за нами наблюдала кучка студентов в узких брюках и остроносых туфлях. Они принужденно хихикали, пытаясь как–то снять усиливающуюся напряженность.
Директор постоял молча, словно оглушенный. Потом спросил меня:
— Чаттерджи, видите?
— Вижу, сэр, — резко бросил я.
По правде сказать, мне это действовало на нервы. Ведь без очков он не мог прочесть ни единого слова. Так чего ж он стоит, как марионетка, и оба мы вынуждены жариться на солнце под смех все растущей толпы студентов?
— Видите? — снова спросил директор. Он был совсем старый и частенько повторялся, сразу же забывая, что сказал.
— Вижу, — ответил я.
— Прочтите мне вслух.
Вот ведь до чего ленив: очки торчат у него из кармана, но он не дает себе труда их вынуть. И я прочел требования студентов вслух.
В общем и целом требования были нелепые; одни просто смешные, а другие еще и полны угроз, да к тому же все написаны безграмотно. Я стал читать их по порядку и вскоре заметил, что директор осторожно растирает себе грудь. Такое мне случалось видеть и прежде; на педагогических советах или в случае прибытия каких–нибудь особо важных персон — словом, в напряженной обстановке. Дочитав предпоследнее требование, я замешкался.
— Это все? — настойчиво спросил директор.
— Есть еще одно, последнее.
— Прочтите.
— Оно может вам не понравиться.
— Как будто мне нравится всё остальное! Прочтите.
— Там говорится: долой директора — старого филина!
Продолжая потирать грудь, он заковылял к своему кабинету. Я пошел за ним.
Мне надо было срочно поговорить с директором о нашем ежегодном Дне спорта. Я отвечал за его проведение, а судя по всему, он явно был под угрозой срыва. Утром директор сказал мне, чтобы я поймал его сразу после ленча. Забавно как–то: он имел обыкновение говорить людям, порой нескольким одновременно, что поймать его можно в такой–то и такой–то час, словно он не директор колледжа, не существо из плоти и крови, а мираж, призрак и может исчезнуть, если его не схватить в нужный момент.
— Мерзопакостно, — пробормотал он, тяжело опускаясь в кресло. Это было его излюбленное словцо.
Увидев, что я вошел за ним следом, он удивился.
— Вы уже? — спросил он.
— Что — уже?
— Стерли с доски? Ведь я вам велел стереть, верно?
— А какой смысл? Только шум поднимать. До каникул осталась неделя. Пусть все уляжется само собой.
— Так не годится, — объявил директор. — Если вы не хотите, я пойду и сотру сам.
— А если поднимется шум?
— Я их утихомирю.
Я вышел, проклиная жару. И зачем это ему нужно? Конечно, я мог бы и не пойти, но у меня не хватило духу отказать старому человеку, к которому, должен признаться, я питал странную, чуть насмешливую симпатию.
Едва я взялся за тряпку, как откуда–то из–за желтых колонн неожиданно возник председатель студенческого союза — коротышка по имени Чиру Панди.
— Не трогайте, сэр, — объявил Чиру своим хриплым, надтреснутым голосом.
— Убирайтесь к черту! — ответил я и принялся стирать с доски.
Должен сказать, что я очень молод, — мне всего двадцать три, — и сложения весьма крепкого. Два года я преподаю в этом колледже английский. Я не прочь пошутить со студентами, и, в общем–то, они меня любят. Но в ту минуту жара и неотвязная мысль о Дне спора меня доконали.
— Не вытирайте наши священные требования!
Эту не очень грамотную английскую фразу Чиру выкрикнул во весь голос. Английским он владел плохо, но к преподавателям неизменно обращался на этом трудном для него языке.
— Я только выполняю приказ, — ответил я, продолжая стирать с доски.
— Чей?
— Директора.
— Ха! — бросил Чиру, и на мгновение я испугался: вдруг он в меня плюнет? — Кто это слушается директора?
— Для меня он начальство, хоть вы его своим начальством и не считаете.
— Будет большой шум.
— А директор сказал — он вас утихомирит.
Тут Панди шагнул ко мне и попытался вырвать у меня из рук тряпку.
— Попробуйте еще раз, и я проломлю вам голову, — пообещал я.
Он удивленно воззрился на меня. Я кончил стирать с доски и направился в кабинет директора, обронив через плечо:
— Прежде чем затевать эту заваруху с требованиями, вы бы, Чиру, хоть выучились грамотно их писать.
К моему удивлению, директор дремал. Ему уже было лет шестьдесят пять или семьдесят, а может, и больше. Степень бакалавра гуманитарных наук (кажется, географии или чего–то в этом роде) он получил еще в двадцатых годах — сразу после войны, как он почему–то выражался. Что он делал последующие сорок с лишним лет, мне неизвестно — знаю только, что он, в том или ином качестве, неизменно участвовал «в обучении подрастающего поколения» (еще одно излюбленное его выражение). Что ж, если и так, то за те два года, которые я его знал, особенно похвастать ему было нечем. Могу сказать точно, что ни малейшего проблеска педагогического дарования я у него не обнаружил. Впрочем, как я уже отметил, все мы питали к нему известную долю нежности — так относишься, скажем, к своему дедушке, который уже начисто позабыл к своему дедушке, который уже начисто позабыл собственное имя.
Он дремал в кресле, склонив голову на плечо. Его белые, словно хлопок, волосы были такие реденькие что сквозь них просвечивала шоколадная кожа. Сморщенные, тонкие, как облатки, веки с жалкими остатками ресниц, некогда густых и длинных, прикрывали потухшие от времени глаза. Из–за зубного протеза челюсть его, даже во сне, казалась угловатой и неподвижной: можно было подумать, что она состоит из железных пластинок и наугольников, а не из костей и мышц, как у других людей. Руки его лежали на коленях, и на плотно сомкнутых губах белела, словно у спящего младенца, ниточка засохшей слюны.
Разбудил я его не сразу — мне хотелось сперва чуть поостыть. Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и встал под ветерок электрического вентилятора. Немного придя в себя, я несколько раз кашлянул.
Директор открыл глаза и выпрямился в кресле.
— Слушаю вас, Чаттерджи. Что скажете?
Казалось, мое вторжение его рассердило.
— Надо бы кое–что утрясти относительно Дня спорта, — ответил я.
— Так–так…
Я стал излагать ему подробности дела. Необходимо привести в порядок спортивные площадки и заново их разметить, поставить скамьи для гостей и студентов, повесить знамена и флажки — ну и так далее. Для всего этого требуются рабочие руки, а администрация, распоряжающаяся охранниками, совершенно не желает идти мне навстречу. Тут директор зевнул, и я на мгновение умолк. Потом снова стал ему объяснять: главное, нет денег на то, чтобы провести праздник как следует или хотя бы более или менее пристойно.