— От бога ничего нельзя утаить. Говорят, что глаза у него зоркие, как у змеи.
Я в ужасе посмотрел себе под ноги.
Между тем змея перестала ползти, свернулась кольцами, раздула капюшон и начала осматриваться. Теперь я увидел, что это кобра. Тут уж я не стерпел.
— Ха–ха, так это кобра, кобра! — раздались приглушенные голоса мальчишек. Я встал, но Шастри силком усадил меня. Вдруг все умолкли, слишком страшное происходило перед нашими глазами, кобра ползла к Ямуне. Я начал молиться, остальные тоже.
Учитель положил свои огромные руки на хрупкие плечи Ямуны. Она встала. Но не оглянулась назад. И опять села на каменную плиту.
Кобра жалом ощупывала камень. Ее тело в сумерках блестело, будто мокрое. Я весь дрожал. Даже Шастри и тот умолк.
Мужчина снова положил руки на плечи Ямуны. Тут во мне забрезжила надежда. Она, как в первый раз, отведет его руки и встанет. Она не может не заметить, что кобра уже у самых ее ног. Я истово взмолился. Но нет, она придвинулась к нему, обняла его, положила голову ему на плечо.
Я вскочил. Не помня себя, стал кусаться, царапаться и вырвался наконец из рук, пытавшихся меня задержать. Я обежал стену и помчался к Ямуне с криком:
— Эй, Ямуна, кобра, кобра!
Учитель вскочил на ноги, подобрал концы дхоти и бросился, прочь. Ребята выкрикнули что–то насмешливое и злое и быстро побежали в сторону деревни. Руки и грудь Ямуны были обнажены, верхний конец сари болтался по земле. Дрожа, она поднялась, но не сдвинулась с места. Не раздумывая, я схватил камень и швырнул им в кобру. Камень попал кобре в хвост, она вывернулась и высоко подняла капюшон. Ямуна в каком–то отуплении продолжала неподвижно стоять, и я с разгону толкнул ее головой в живот. Теперь уже вместе мы сделали несколько шагов в сторону и, тяжело дыша остановились; голова моя упиралась в ее голый живот, я успел заметить, что кобра наблюдает за нами, шипя от злости и колотя хвостом о плиту. Я снова швырнул в нее камень, но на этот раз промахнулся. Кобра же соскользнула с плиты и, извиваясь, поползла прямо к нам. Я схватил Ямуну за руку и потащил за собой. Но через несколько метров она опустилась на корточки, а я обернулся и увидел, что голова кобры скрылась в дыре неподалеку от нас. Я стоял ошарашенный, все это походило на сон — длинное тело змеи исчезло в земле. Когда наконец, блеснув, скрылся тонкий кончик хвоста, я вдруг почувствовал, что весь вспотел, моя набедренная повязка насквозь промокла.
Я мог гордиться собой: по дороге домой я не плакал. Я запер все двери, закрыл все окна и вошел в совершенно темную залу. Ямуна стонала от боли и звала меня. Осторожно ступая, я прошел туда, где она лежала на прохладном полу животом вверх. Она обняла меня, и я почувствовал, что задыхаюсь. Прижимая обеими руками мое лицо к своему животу, она начала причитать:
— О, как там жжет, как жжет, как жжет! — а потом вздохнула протяжно, протяжно, как воют по ночам бродячие собаки над покойником.
Я попытался высвободиться и ударил ее по руке, когда она схватила меня. Потом уселся в углу и сказал:
— Я хочу домой, пожалуйста, отошли меня.
Она не ответила. Я начал плакать и жаловаться, что хочу есть. Она поднялась, в темноте обмоталась сари, прошла на кухню и принесла мне мое самое любимое блюдо: воздушный рис с молоком и сахаром.
Вдруг раздался стук в дверь. Ямуна продолжала молча сидеть. Шастри, это был он, крикнул, что меня надо отправить в дом старосты. Ямуна сказала:
— Можешь уходить, если хочешь. На рассвете тебя отправят домой.
— Не хочу, — сказал я.
Теперь в дверь барабанили, и сквозь грохот я мог различить:
— Это воля всей деревни. Не оскверняй храмового божества. Мы послали за твоим отцом, Ямуна. Когда он вернется, тебя вышвырнут из касты, как предписано священным законом. Запомни, не подходи к храму, не подавай мальчику пищи своими погаными руками.
Потом наступила угрюмая тишина. Наверно, уже давно стемнело. Не помню, как я заснул.
Открыв глаза, я увидел, что лежу в постели, укрытый сари. Ямуны не было. Я рассердился. Мне вдруг пришло в голову, что она опять ушла в развалины. Стоило мне выйти на задний двор, как в то же мгновение все мои страхи предстали передо мной в образах оскорбленной богини–змеи и ужасного демона, висящего вниз головой под крышей. Я вздрогнул от неожиданности, услышав низкий голос, но тут же почувствовал облегчение, потому что голос принадлежал неприкасаемому, Катире, который приходил к нам каждый день за объедками. Я попросил его проводить меня в развалины, объяснив, что там Ямуна.
Мы отправились в путь, Катира шел впереди. От волнения я стал рассказывать Катире одно за другим события минувшего вечера. Он молчал, потому что неприкасаемый должен выполнять, что ему прикажут, а не болтать. Мы углубились в лес. Катира замурлыкал какой–то мотивчик и начал размахивать бамбуковым факелом, чтобы огонь разгорелся поярче. Вдруг на меня напал страх. Человек он или нечистый, этот голый, с неопрятными волосами, темнокожий, размахивающий факелом? Я слышал, что темными ночами в неприкасаемых вселяются демоны. Мне необходимо было успокоить себя, поэтому я сделал то, чего никогда не позволил бы себе ни один мальчик из варны брахманов. Бросился к Катаре с намерением прикоснуться к нему. Он — от меня, ведь неприкасаемые боятся, чтобы их касались, это для них вроде проклятья. Я знал об этом, но больше не мог выносить вида огромных деревьев и темной, поблескивающей фигуры с факелом в руке. Я решил было повернуть назад. Но, остановившись в зарослях среди кустов и деревьев, вдруг ощутил, что обитатели леса подкрадываются ко мне. Испугавшись, я пошел за Катирой дальше.
Возле змеиной норы Ямуна была одна. Она сидела над норой в земле, засунув в нее руку. Мне показалось, что Ямуна мертва. Ну и хорошо, решил было я, теперь–то меня отправят домой. Но против воли я вдруг задрожал. Мама часто говорила, что кобра не забывает зала целых двенадцать лет. И вот, где–то здесь, свернувшись в темной глубине земли, она поджидает меня. Тем не менее я поднял камень и ткнул им Ямуну. Она поднялась и сказала:
— Уходи отсюда!
Я ответил:
— Не уйду.
И она пошла за нами. Катира, проводив нас домой, ушел, напевая все тот же мотив. Дома я продолжал тщетную борьбу с Ямуной. Она сердито настаивала, чтобы я отправился вместе с ней в деревню, где жили люди низшей варны. Иначе, говорила она, зачем я помешал ей умереть. Мы шли вдоль колеи, выдавленной в земле повозками, и всю дорогу я дулся и плакал. Наконец мы оказались перед грязной лачугой, и там, под фонарем, подвешенным к навесу, стоял школьный учитель. На этот раз он смотрел на Ямуну зло и сказал: сколько же можно ждать, разве он не просил ее поторопиться? Он крикнул:
— Эй, Парбу! — и увел Ямуну в лачугу.
Она попросила меня подождать на улице.
Дом принадлежал человеку низшего сословия. Я знал это по запаху рыбы и кур на дворе, невыносимому для меня. Я происходил из семьи ортодоксальных брахманов, поэтому никогда прежде ноги моей в таких местах не бывало. Прямо перед домом стоял огромный медный чан для мытья. Какая–то женщина подошла к ведру, на которое я уселся, и сплюнула. С пучком волос на макушке и в своей одежде — на мне было верхнее одеяние и дхоти — я в этом доме явно казался лишним и теперь проклинал Ямуну за то, что она привела меня сюда. Ладно, ладно, думал я, вот придет мой отец, он научит ее уму–разуму.
Появились какие–то люди, определенно из низшей варны, и потребовали Парбу. С фонарем в руке он вышел, смуглый мужчина с усищами, как у бандита, и я с ужасом подумал, что в грязных чашках, которые он протянул пришедшим, наверно, пальмовая водка. Так что этот дом скорей всего был питейным заведением, откуда люди низкого сословия выбирались вечерами, покачиваясь и что–то бормоча. Жена Парбу, та самая женщина, которая плюнула, появилась опять и подала гостям жареную рыбу на пальмовом листе. Рыба воняла так, что меня чуть не стошнило. Потом из темноты выплыл какой–то тип с поганой чашкой, которую он хотел снова наполнить; увидев меня, он начал громко смеяться и лопотать что–то невнятное. Пьяному было смешно застать в питейном заведении мальчика из варны брахманов. По уличным скандалам, случавшимся иногда в моем городе, я знал, как опасны могут быть такие люди, и потому проскользнул в дом.
Ямуна лежала на спине. На ней ничего не было, кроме полотенца, прикрывавшего самые стыдные части тела. На животе, покрытом толстым слоем коровьего навоза, стояла глиняная зажженная лампа. Я застыл пораженный. Парбу поместил на живот Ямуны горшок и сказал:
— А теперь пусть оттуда все высосет.
Страшно было видеть, как Ямуна лежит здесь, похожая на мертвую, протянув руки вдоль тела и закрыв глаза. Я подошел к ней и прикрыл ее грудь концом верхнего одеяния. Глотая слезы, причиной которых был страх перед этим смуглым человеком и школьным учителем, стоявшими над Ямуной, я прошептал:
— Ямуна, вставай. Я хочу домой, хочу спать.
Но тут учитель вдруг подхватил меня и вытащил на улицу. Я не посмел противиться. Вышел Парбу и сказал учителю:
— Все в порядке, вы можете идти.
Учитель что–то пробормотал, вытащил из кармана рубашки деньги и сунул их в руку Парбу. Мне послышалось, будто учитель объяснял, что сейчас он пойдет домой, где и собирается остаться. Когда он произнес название города, я крикнул, чтобы он взял меня с собой. Он ответил:
— Да заткнись ты, — и быстрым шагом ушел, держа факел, мерцавший во тьме.
Все было как дурной сон. Не помню, как я заснул. Проснувшись же, я увидел, что стоит ясное солнечное утро. Я не мог понять, где я и как сюда попал. Мне вспомнилось вдруг другое утро, когда мои родители отправляли меня к Удупе изучать веды, посадив в повозку, запряженную волами. Но почему я оказался в этом доме? Противная курица рылась на дворе в грязи, противным был кислый запах пальмового питья. А там, где копалась курица, виднелись следы рвоты, и я подумал, что это меня вырвало. Мальчик, мой ровесник, коротко остриженный, в грязной рубашке и коротких штанишках носился по двору. Потом он стянул штаны и выпустил тонкую струйку. Оправляясь, он насвистывал, а кончив свои дела, стал гоняться за цыпленком. Цыпленок бегал туда–сюда, но со двора не убегал Мальчик наконец поймал его и поспешил на зов матери, держа цыпленка вниз головой. Меня поразила сцена ловл