Вода! У тебя нет ни вкуса, ни цвета, ни запаха, тебя не опишешь, тобой наслаждаешься, не понимая, что ты такое. Ты не просто необходима для жизни, ты и есть жизнь.
Люди и море
Солнце исчезло в багровом закате, и день испустил свой последний вздох. После трех дней зноя и сухих восточных ветров подул северный ветерок, пронизанный влагой и жизнью.
Он вдохнул воздух всей грудью — и сразу почувствовал прилив бодрости и жизненной силы. Поистине ветерок из райских садов аллаха… Он примчался с берегов далекого моря, из больших городов, где живут необыкновенные люди, волшебники, которые на чудесных машинах, словно на птицах, с быстротой пули летают по воздуху.
Ему рассказывал человек, побывавший в городе и видевший море, что морская вода такая же голубая, как одежды туарегов, привозимые из Кано…
А само море большое, очень большое, ну совсем как Сахара… До чего же счастливыми должны быть те люди! Аллах дал им в изобилии воду, пролил ее, можно сказать, прямо у их ног, так чего же еще им желать? И все равно люди не имеют стыда, сеют зло на земле, — а рядом плещется огромное море — они воюют, ссорятся, убивают друг друга, попирают ногами милость аллаха, — а рядом плещется огромное море. Кто же они, если не богохульники и шайтаны, раз осмелились пренебречь святой влагой?
Змея преследует своего убийцу
…Ночь торопилась покорить день, и день покорился, закрыл глаза.
Охотник спешился, повел за собой верблюда меж островками колючек в поисках подходящего места для ночлега. Возле большого сухого дерева он заставил верблюда опуститься на землю, расседлал его и снял груз: съестные припасы, бурдюк с водой и прочее. Накинул на колено верблюду веревку, а сам пошел за дровами.
Стал обламывать с дерева сучья. Дерево было мертвым, засуха свалила его на землю, убила в нем душу, а солнце выпило последние соки.
Он наклонился и вдруг услышал шипение, от которого дрожь пробегает по телу и тошнота подступает к горлу. Змея свернулась клубком под корнями дерева, там, где свили гнездо свое птицы, не ведавшие о страшном жале! Как бы убить проклятую гадину? Тут он вспомнил, что с ним нет ружья, схватил сук и кинулся на змею. Брюхо у нее вздулось — она наверняка сожрала птенчика. Это было до того омерзительно, что он нашел два камня, не раздумывая, отрубил ей голову и закопал в ямку. Если не закопать, непременно приползут другие змеи, оживят мертвую, и она будет преследовать тебя, пока не убьет. Так говорят туареги. А он туарег, он в жизни своей ни во что так не верил, как в способность змеи мстить своему убийце. Да, он больше всего на свете боится змей. Больше, чем итальянцев, больше, чем призраков, больше, чем великую Сахару и прочих своих врагов!
Молодость, она как вода, это — милость аллаха
Он развел костер и вынул из кожаного мешка две горсти муки. Нацедил в блюдо воды и стал замешивать тесто, ожидая, когда погаснет огонь. Запасы воды в его бурдюке сильно поубавились. Что делать — два дня прошли впустую. А дети его вот уже три месяца сидят без мяса. Из–за засухи козы так отощали, что и с голодухи никто не стал бы их есть, даже волк… За два дня он не встретил ни одного зверя в пустыне, кроме газели, да и ту не сумел подстрелить. Где то счастливое время, когда он, сидя на быстроногом верблюде–махрийце, на полном ходу разил газель с одного выстрела?.. Молодость… Рука тверда как железо, она уверенно разит газель и так же уверенно правит ретивым махрийцем. Пуля не пролетит мимо цели. А теперь? Нет в руке прежней твердости, даже когда он стоит на земле, упираясь ружьем в скалу. Перед ним спокойно пасутся стада газелей, и все же пуля пролетает мимо! Молодость… Молодость, она как вода, это милость аллаха, он может дать ее и может отнять, когда пожелает.
Хлеб и соль
Он отодвинул в сторону угли, выложил тесто на раскаленную золу. Сверху присыпал землею, а на землю положил угли. На угли поставил медный чайник с водой. Воду надо беречь, если завтра аллах не пошлет влажного ветра и северных туч, чтобы умерили жар солнца, и снова задует восточный ветер, не протянуть ему больше и дня с той каплей воды, что осталась в бурдюке.
Он вытащил лепешку из золы, — стал счищать с нее пепел и крошки угля. Очистил и уже хотел было обдать водой, да вовремя спохватился. Вынул нож из кожаного мешка, разрезал лепешку пополам… Съел одну половину, затем принялся за вторую. Даже забыл посолить — земля сама посолила… Так было еще слаще, еще вкуснее. О аллах! Ничего нет слаще соли земли. Вкуснее хлеба, испеченного в горячей золе, в недрах матери нашей земли, чудесного хлеба, в котором все ароматы райских садов, божественного хлеба, в котором все запахи влажного ветра, прилетающего к нам с далекого севера, с берегов моря, великого, как пустыня!..
Мудрое изречение
Он съел хлеб, запил его чаем, совершил песком омовение и повернулся в сторону Мекки, собираясь сотворить разом все пять положенных на день молитв…
Он совсем было устроился на ночь, но тут вспомнил про верблюда. Он совсем забыл о своем Рыжем. Не навестил его перед сном, как обычно. И сейчас, когда подошел к нему, верблюд перестал жевать, потянулся губами к его рукам в надежде на пучок травы или пригоршню ячменя. Но, увидев, что кормить его хозяин не собирается, потерся об него головой, вытянул шею и принялся снова жевать свою жвачку, положившись на милость аллаха.
Да, это был необыкновенный верблюд. Такого махрийца не сыщешь в великой Сахаре, да и не только в Сахаре, а и в целом свете. Живой, вечно резвый прыгун и цену дружбе знает. Туарег вырастил его своими руками, чуть ли не с рождения холил, воспитывал в нем доброту, чтобы не было в его сердце злобы. Злоба… Да, дали ему однажды жару верблюды, которых он у чужаков сторговал, показали, как говорится, звезды в полуденном небе. Одного верблюда ему продал бедуин из племени магдийцев. И верблюд тот, видно, унаследовал от хозяина злобность, коварство и все пороки, которыми славится это племя неверных. Однажды верблюд уперся ему в грудь коленями, хотел задавить нового хозяина, пока тот беззаботно спал во время стоянки.
За второго верблюда он, помнится, дал пять овец одному торговцу из Чада, который каждому старался всучить духи с омерзительным запахом. Этот торговец, видно, обучил своего питомца всяким колдовским штукам, чтобы таким образом зарабатывать себе на пропитание во время торговых странствий по чужим землям. Не зная вначале, что думать об этом нерадивом верблюде, новый хозяин относил все его выходки и причуды на счет дурной наследственности и природной глупости. Но вскоре понял, что все это идет от подлого нрава животного. И вот проклятый верблюд, улучив момент, когда хозяин пахал в поле плугом — дело было как раз после щедрых сезонных дождей в лощине Джуафари — схватил его руку и давай жевать!.. Хозяин стал колотить его свободной рукой — да что толку? Что может сделать левая рука, когда ее родная сестра правая зажата в челюстях безмозглой скотины?! Спас его тогда сосед, пахавший неподалеку, — он двинул верблюда прикладом по челюсти — благо туарег не расстается с ружьем! Вот когда он уверовал (и по сей день верит), что старый хозяин обучил колдовству верблюда нарочно, чтобы он испортил новому хозяину правую руку. В последних войнах эта рука сразила немало итальянцев и бедуинов из враждебных племен.
Да и ученый факих [126] из Гудамеса подтвердил ему, что верблюда подучили нарочно. Туарег специально ходил к факиху, чтобы узнать об этом. Факих прочитал над его головой несколько строк из Корана, произнес заклинание. После этого он зажег благовония и, когда туман окутал туарега, взял в руки гадательную ленту — хиджаб. Выудив у бедняка десять французских франков, факих отпустил его. Но теперь–то туарегу было известно все об этом верблюде, заколдованном и подсунутом ему учеными врагами. Да, факих знал свое дело!
Когда туарег как–то едва не умер в пустыне от жажды, на память ему пришло мудрое изречение, которое существует с той самой поры, как живут в Великой Пустыне туареги со своими кормильцами: когда умираешь от жажды, зарежь верблюда и испей его крови! Почему эта мысль раньше не пришла ему в голову?
Рука его зажила, но он долго еще упражнялся в стрельбе и не верил в исцеление, пока не поразил однажды, сидя на спине своего махрийца, на полном ходу быструю газель.
Был у него до Рыжего еще один верблюд, да наелся травы вместе с червями и, когда начались у него cyдороги, туарег зарезал его, но есть не стал — верблюд был верный друг и помощник.
Ну, а Рыжий — его он вырастил вот этой рукой, в которой нет уже прежней твердости. Рыжий безропотно носил его на спине через всю Сахару, терпел и голод, и жажду, и солнечный зной. Туарег чаще бывал с ним, чем с женой и детьми. Лучше знал его, чем жену, и, пожалуй, больше любил. Как же было не любить его, такого доброго и выносливого, с которым они столько лет были неразлучны.
В рай стремиться грешно
Рыжий нес свою поклажу.
Хозяин хорошо закрепил ее на спине у верблюда, ласково потрепал его по шее: в лощине Пьяное Око много сочной травы! Одних махом вспрыгнул он в седло и тронулся в путь еще до рассвета, а к полудню достиг лощины.
Солнце жгло нестерпимо. В лощине паслось стадо газелей. Туарег мягко спрыгнул на землю. Обвязал поводьями шею махрийца и оставил его щипать сочную зеленую траву.
Перебегая от дерева к дереву, он подбирался к краю лощины, пока не вышел на стадо. Аллах великий! Что за газели! Какие красавицы! Тонкие, стройные… Глаз не оторвешь! Создал ли аллах что–либо более совершенное, чем тело газели?! Так и хочется обнять ее, взять на руки. Что и говорить, великая охотника радость — видеть газель вот так прямо перед собой. Жаль только, что она не верит человеку, убегает от него…
Газель… До чего же она хороша! Ну прямо аллах в земном воплощении! И как это в юности он не замечал, до чего прекрасна газель? Стрелял в нее, проливал ее чистую кровь. Грешен, грешен был молодой охотник, который возвращался домой на верблюде и с притороченными к седлу убитыми газелями… Или это воля аллаха, который, желая наказать человека, открывает ему глаза на все его прегрешения лишь однажды, когда жизнь уже позади?
Был он в юности шальным, безрассудным, мог ловить газелей живьем и не видеть, какие они. Он не знал красоты жизни, не постиг ее сути! Пришла старость, ум его стал более зрелым, и тут–то и наказал охотника аллах, открыв ему такую необыкновенную красоту в маленькой стройной газели…
Ну как он сейчас выстрелит в эту газель, если даже не дрогнет рука и глаз будет метким?
Но дома его ждут дети. Они плачут от голода. Отец не в силах видеть голодных детей. Надо быть очень жестоким, чтобы равнодушно слушать их плач.
Охотник устроился поудобнее на холмике и прицелился в газель с длинными витыми рогами. Поколебался мгновение, поморщился от стыда и нажал на курок. Стадо вмиг разлетелось — подобно стрелам, выпущенным из лука. Он свалился на дно лощины, весь дрожа от нетерпения: «Все мы заблуждаемся… Все мы грешники, нет чистых среди рода людского… Кто же смеет стремиться в рай? Только грешник, лжец и обманщик! А я — Человек!»
Проклятье газели
На траве, где только что паслось стадо, виднелись следы крови. Пот залил ему лицо. Его капли падали на землю, смешиваясь с кровью раненой газели. Он забыл произнести заклятье, когда стрелял: «О, шайтан, ведь газели заколдованы тоже! Это великий грех! Когда стреляешь в газель, надо поразить ее насмерть и всех демонов ее вместе с нею. Не то проклятье газели будет вечно над тобой тяготеть, особенно если в момент выстрела ты забыл произнести имя аллаха». Он знал одного охотника, который ранил носившую детеныша газель. После этого злые духи отняли у него разум, и он умер через три дня.
А еще кто–то ему рассказывал, что стрелял однажды в газель с утра до полудня. При каждом выстреле газель подпрыгивала, но оставалась невредимой и продолжала спокойно щипать траву, нимало не страшась его пуль. Только опустошив патронташ, он понял что газель была во власти шайтана…
Оседлав Рыжего, бросился охотник по кровавым следам за раненой газелью. Проездил до темноты и спать завалился без ужина — воду берег. Проснулся он на заре — и снова в дорогу. В бурдюке осталось воды на полдня, но он все шел по следу до тех пор, пока не увидел свою газель недвижимой у подножья горы. Стадо бросило ее обессиленную и ушло. Он прикончил газель, содрал с нее шкуру, а голову и внутренности решил съесть.
В эту ночь у него кончилась вода.
Глоток крови
Ему и в голову не приходило заставить Рыжего перейти на бег и загнать его до смерти, только бы скорее добраться домой — не за четыре дня, а за два.
Ночью он шел пешком, ведя махрийца на поводу, — пусть набирается сил для езды при дневном зное. Утром разорвал бурдюк и высосал все, что можно было высосать из бывшей когда–то влажной кожи. На следующий день он уже не смог держаться в седле.
С трудом спешился и укрылся в тени, падающей от Рыжего. Больше негде было — вокруг лишь песок да мелкие камни. А когда–то здесь были горы и скалы. Он долго глядел на пустыню, голую и открытую взору, словно ладонь. И вдруг… вдали замаячил, заплясал перед глазами мираж… Он вспомнил о море.
Тишина, все во власти немилосердного солнца. Даже муха не вьется над безжизненным телом газели, притороченным к седлу. Губы совсем пересохли. Горло словно одеревенело. Сердце будто затаилось, почти не бьется.
Мысль пришла мгновенно, из небытия, заставив его содрогнуться: «Рыжий!»
Осталось лишь одно: убить Рыжего и утолить жажду его кровью. Он заставил верблюда опуститься на колени, связал ему уздечкой передние ноги. Сделал это с поразившей его самого решительностью. Он словно обезумел: только бы выжить… только бы выжить. Всего лишь один… один глоток крови… больше не нужно. Он потрепал махрийца по шее. Рыжий откликнулся — потянулся губами к руке хозяина. Поцеловал ее, словно благословляя. Потом гордо поднял голову, устремив взгляд за горизонт — туда, где плясал мираж, — и замер, покорившись судьбе.
Но в этот самый миг охотник рухнул на раскаленную землю.
Нож
Попытался встать на ноги… Снова упал ничком, прямо к ногам Рыжего. Руки ушли в раскаленный песок — словно ужаленный тысячью жал, он выдернул их. Оглянулся вокруг — пустота! Он больше не видел бескрайней пустыни, не видел миража. Что–то мелькало, кружилось перед глазами — серые, мутные пятна. Он вдруг вспомнил: глоток крови! Маленькая чашечка крови… в его вены… вернет ему жизнь… жизнь… жизнь… Цепляясь за Рыжего, туарег приподнялся, ухватился за его шею, потом за голову. Обнял ее. Рыжий мирно жевал свою жвачку и чмокал губами. Все! Конец! Медлить больше нельзя.
Шея верблюда была открыта, словно ждала, когда в нее вонзится нож.
Он сунул руку в мешок. Ножа там не было. Он пошарил в кармане, за поясом, нету… Пропал… Потерял… Забыл… Где?.. О аллах! Он забыл его там, где сдирал шкуру с газели.
Дорога домой
Вот он, его грех. Можно было просто посмотреть на газель и вернуться. Можно было не стрелять. Или помолиться при этом, по крайней мере, произнести имя аллаха! Да, но дети?.. Дома плачут голодные дети. Они ждут отца. Разве это его грех? Разве грешен он в том, что создал аллах прекрасное существо в обличье газели и поселил в нем злых духов? Разве грешен человек в том, что родился в безводной Сахаре и вынужден жить охотой. Он никогда не стрелял без причины!
Охотник распустил путы на коленях Рыжего. Не первый, кого иссушила пустыня, не он последний!..
Он больше не боялся солнца. Не боялся жажды, пустыни — ничего не боялся. Последнее, что он увидел, это был Рыжий, гордо возвышавшийся над пустыней. Сильные, стройные ноги верблюда, словно опоры шатра стояли над головой туарега. Рыжий склонился над ним, облизал лоб, обнюхал лицо и одежду. Повернулся, прикрывая собой хозяина от жестокого солнца На губах туарега застыли крупицы песка, глаза остановились, остекленели и замерли. Все замерло, даже солнце.
«Папа приехал! Папа приехал!»
Спустя два дня дети увидели на горизонте движущийся силуэт верблюда. Бросили игры, закричали, побежали наперегонки, как всегда.
Столпились вокруг высокого величавого махрийца, который проделал свой обычный нелегкий путь и, казалось, ничуть не устал, не был озабочен ничем. Он, наверное, ничего и не видел вокруг, кроме бескрайнего горизонта пустыни.
Уздечка была на своем месте и освежеванная тушка газели приторочена к седлу… Только всадника не было.
Перевод с арабского И. Ермакова