Когда Анна с бокалом Пуйи-Фюме подошла к нему, часть гостей уже разбежалась. Она пожала Фредерику руку – поздравила с выбором в мэры какого-то захолустного городка в департаменте Соны и Луары. Пожатие оказалось крепким, сухим, радостным и в то же время деловым, совсем не бабьим. Анна открыто и доверчиво смотрела ему в глаза. Они стояли около офорта Пикассо из цикла «Минотавромахия», где Минотавр мечется посреди сетей, полок, ящиков и корыт, а коренастая, широкобедрая девочка-переросток, при косичках и с лампадой, освещает получеловеку-полузверю выход из лабиринта.
«Ну и пусть выводит меня из этого лабиринта, если ей так хочется», – подумал Фредерик. Наметанный глаз немолодого донжуана (бывают молодые?) умел мгновенно оценить обстановку; а дальше ФНЛ уже принимал соответствующее решение.
Для приличия оба еще чуток поговорили, разошлись и снова встретились: рядом с Анной высилась на этот раз какая-то каланча с паклей на голове.
– Моя лучшая подруга, искусствовед Сюзанна Паж, – представила каланчу хозяйка.
В маленьком салоне был сервирован ужин для избранных. Фредерик сел рядом с Марком, наискосок от хозяйки дома. Сюзанна рассказывала о новом чуде света – молодом художнике из Швейцарии со смешным именем Одуванчик, работающим исключительно с инсталляциями из папье-маше. Речь шла о набившем всем оскомину Даниэле Лёвенцане. Над столом безостановочно, как в пинг-понге, носились имена модных художников и названия галерей: Ай Вэйвэй, Пипилотти Рист, Хаузер и Вирт, Тейт, МоМА в Нью-Йорке, Хуа Чен в Шанхае.
Вскоре эта болтовня Фредерику надоела. Он встал из-за стола пошатался по комнатам и… предложил хозяйке дома помочь вымыть посуду. Анна тоже встала из-за стола, давая этим понять, что пора и честь знать. Марк Моссе́ ушел с каланчой. Фредерик снова сел за стол и принялся водить по скатерти пустой рюмкой.
– Посуду мыть не надо, – ответила Анна и снова посмотрела ему в глаза – радостно, открыто, по-мужски!
Они еще немного поговорили – в таких ситуациях всегда есть место для разговора, пока незаметно не очутились в спальне и начали любить друг друга.
Они любили друг друга очень хорошо – оба были в прекрасной форме, хотя если говорить серьезно – все это херня: и форма, и неопределенная оценка «хорошо»… Впервые после своей берберки Фредерик испытал невероятное чувство: ты и защитник, но ты и защищаемый; чувство полного безоговорочного доверия и чувство просто огромной физической радости. Столько прожил, а и не знал, что может быть так хорошо. Странно. Ну ладно, с Фредериком все понятно, оставим его предаваться воспоминаниям в его камере, а вот что чувствовала в тот вечер Анна?
Беспомощно молчу, тереблю руками уголок носового платка, которым я вытирал слезы, и не знаю, что ответить. Совершенно не знаю, более того – боюсь, никто не знает. Вот с Найтингейл все понятно: Фредерик ее разбудил, отсюда и пошли все неприятности, но Анна?
Вторую ночь в тюрьме Фредерик спал почти нормально; приезд Анны и присутствие самоуверенных адвокатов (лучших в Америке, как утверждала жена, а она слов на ветер не бросала) помогло ему успокоиться; первоначальный шок – позорное удаление из самолета, наручники, улюлюканье мерзкой толпы журналистов, первые часы в тюремной камере – все это несколько отошло вдаль, а может, просто ушло внутрь, ну и черт с ним, пусть не мешает жить.
То, что случилось в 2666-м номере, тоже воспринималось им теперь гораздо спокойнее, он даже начал посмеиваться над собой – расквасился, дескать, как баба. На повестке дня стояли важные, не терпящие отлагательства вопросы: уходить ли с поста гендиректора JPS (безусловно), снимать свою кандидатуру на пост президента (подождать), добиваться любой ценой освобождения под залог (откажут – повысить сумму залога). Но главное – ни в коем случае не соглашаться с наглым и беспочвенным враньем обвиняющей стороны о якобы примененном им насилии по отношению к горничной отеля «Софитель» Найтингейл Г. Пункт, связанный с сексуальным актом – имел таковой место или нет – и неуклюже отрицаемый обвиняемым в первый день, был им признан, но применение насилия – ни в коем случае!
Уф, всё передал, надеюсь, правильно.
В третью ночь Фредерику снова приснился сон, причем до обидного простой: он пытался понять, что сказала ему та женщина на своем пыльном наречии. Угрожала ли она ему? Но тогда откуда в ней взялась такая нежность – стоит только вспомнить, как она проводила рукой по его волосам. Но если любила – почему тогда сделала заявление? При чем тут Кот в сапогах? И вообще, что эта безграмотная баба знала (а если знала – то откуда) o нем, о Фредерике Натан-Леви? Кто ее подослал… а если… не дай бог… А он-то сам – что? Он любил? Тогда почему не донес, до любви не донес это свое чувство, не дал ей этих сраных пяти тысяч? Почему, почему?..
Детали сна он помнил смутно. Птица Рух опять прилетала. Когда это, наконец, кончится…
Утром ФНЛ проснулся в холодном поту и долго не мог понять, где он и что с ним. Он лежал и не хотел вставать. Его не отпускала тупая гнетущая боль – смертельно хотел увидеть женщину, имени которой не знал, и не мог этого сделать; хотел увидеть человека, который щелчком пальца разрушил все его существование, – и больше не хотел абсолютно ничего. Страх и надежда – искал 5000 долларов (во сне?), найдет – не найдет? Найдет – значит, сможет вернуть ее, нет – значит, все… Денег не было.
Интересно, правда ли это, что Кот в сапогах, шаг за шагом подбираясь к владениям людоеда, пребывает в прекрасном расположении духа и распевает веселые песенки? Я в этом совсем не уверен. Копание в грязном белье (частично порванном и со следами спермы), липкие допросы в полиции, снятие показаний – от этого же свихнуться можно, какие тут песенки!
Глава четвертаяКот в сапогах
Сестра нашей героини Малайка мыла туалеты в Администрации города Нью-Йорка. Она работала много, хотя, в отличие от нью-йоркского мэра-бессребреника, делала это не бесплатно, работала она с большим удовольствием, так что уже спустя год она знала практически всех и выучилась безупречно играть на клавишах человеческих слабостей и предрассудков.
Поселив у себя в доме Найтингейл, практичная женщина поняла, что у нее появился дополнительный источник доходов, и, как мы уже говорили, объяснила младшей сестре на пальцах, что и как ей надо делать. Вроде бы совсем ничего: главное, не разевать варежку и действовать решительно.
До случая с ФНЛ все шло как по маслу. И вот на тебе! Упускать такой толстый палец, каковым, по всей видимости, являлся этот влиятельный (а стало быть, и богатый) француз, было бы непростительной глупостью, и делать эту глупость она, Малайка, не намерена да и другим позволять не собиралась. Она нашла для Найтингейл адвоката – брата парикмахера-заики из Гарлема и выпускника Гарварда (стипендиата все того же мэра-бессребреника).
Толстый палец был брошен в кутузку, знакомый прокурор согласился выступить на процессе в роли обвинителя, на очных ставках с насильником Найтингейл плакала, рассказывая о черных насильниках в Африке (без лишних подробностей), и в десяти словах, не путаясь, обрисовала пережитый ею кошмар в номере 2666. Неприятности начались на четвертый день.
В этом месте я должен на минутку прервать рассказ и покаяться. На первых страницах моего дневника, очерчивая круг своих изысканий, я заверил читателя, что с жертвой насилия мне познакомиться не удалось. Это неправда. Прошу прощения. И Найтингейл пусть меня простит. Вообще не знаю – в силах ли мы, гордящиеся своей образованностью, толерантностью, пониманием человеческой натуры, гуманизмом наконец, постичь то темное, не оформившееся, не поддающееся описанию месиво чувств, которое ширится, пухнет, растет и душит изнутри эту женщину, разбуженную Фредериком Натан-Леви? У Фредерика есть его сны, его жена с ее адвокатами, даже возможность от души выругаться есть, а что есть у Найтингейл?
В один из осенних дней я притаился неподалеку от дома, в котором жили сестры, и, подкараулив Найтингейл, предложил ей увидеться с Фредериком; ну если и не увидеться, то, по крайней мере, оказаться очень-очень близко от него. Зная о робости и дикости этой женщины, боявшейся всех, а больше всего своей сестры Малайки, я, честно говоря, не очень рассчитывал на успех. Найтингейл согласилась не раздумывая. Мы доехали на метро до последней остановки, дошли до набережной, и я подвел Найтингейл к месту, где находилась моя лодка. Не говоря ни слова, она с неожиданной для ее комплекции грацией уселась в лодке, завернувшись с головой в тонкую зеленую шаль.
Я завел моторчик, и наша лодка стала медленно набирать скорость, бодро разрезая пурпурные волны Гудзонова залива. Мы плыли мимо небезызвестной статуи Свободы, оставляя позади золото и блеск нижнего Манхэттена в закатных лучах. Честно говоря, нам было не до красот.
Увы! В тот раз нам с Найтингейл не повезло. Подплыв к тюрьме и покружив довольно долго вокруг острова в расчете на оказию, позволившую бы нам проникнуть внутрь здания, мы вынуждены были вернуться несолоно хлебавши в быстро погружающийся в темноту город. Ранние осенние сумерки незаметно перешли в густую тревожную ночь.
Расстались мы с Найтингейл без слов. Что-то в ее взгляде меня обожгло. Я отнес это к переутомлению и ошибся.
На следующий день процесс залихорадило. Найтингейл стала путаться в показаниях, приводила противоречивые факты. Она больше не плакала, а смотрела все куда-то в сторону, не реагируя ни на шикающего адвоката, ни на вопли сестры. Вечером того же дня она попыталась повеситься. Ее зачем-то спасли. С этого момента суд принял решение спустить все на тормозах, процесс приостановить и освободить ФНЛ под залог – большой, но терпимый.
Сдержанная реакция в США, слюни и восторги – во Франции.
А еще через два дня была отменена и эта мера пресечения: в прессу просочились новые сведения: жертва не заслуживает доверия. Оказывается, эта женщина врала с первого дня приезда в нашу слишком доверчивую и благородную страну, врала с низкой целью получить убежище! Никаких насильников и в помине не было – обыкновенная потаскуха! Fuck! (Журналиста заставили извиниться за употребления Ф-слова, хотя он и пытался сослаться на обуревавшие его эмоции. Ничего, бывает.)