Она развернулась и вышла, неслышно прикрыв за собой дверь; входной дверью она тоже не стала хлопать – чувства чувствами, но воспитание важнее.
Ее Фредерик как сидел, так и остался сидеть: «Сегодня почты еще не было, значит, она вчера уже была в курсе дела; знала и молчала. Классика! Да, нехорошо получилось! А какого хрена она молчала? Ладно, чего теперь суетиться, толку-то». В голове у него поднялся целый рой ненужных мыслей.
Он пошел на кухню. Сделал себе кофе. Выпил. Покурил. Сделал еще одну чашку кофе. Тянется нескончаемый день. Целый день. К вечеру ему слегка полегчало.
Фредерик включил радио: низкий женский голос пел на немецком языке что-то жутко трагичное и красивое. Немецкий язык Фредерик учил в школе, но почти полностью забыл, хотя кое-что осталось в памяти. Вот и сейчас – слов почти не разобрал, разве что «Ah wer heilet die Schmerzen»[56]. В этот момент к женскому альту подключился мужской хор. «Мы передавали запись концерта из Карнеги-холл. Рапсодию Брамса исполняла…» Он выключил радио.
А ведь он был уверен, что рана уже начала затягиваться, хотя после того, что произошло, ФНЛ будто подменили. Его политические и прочие амбиции как рукой сняло, он перестал пялиться на женщин и даже вернулся к своим любимым занятиям: плотничеству и писанию сказок. Например, вчера Фредерик написал сказку для марокканских детей из Эс-Сувейры – вариации на тему «Али-Баба и сорок разбойников». И вот все пошло кувырком из-за этого дурацкого телефонного разговора. Очень жаль.
Глава пятая, последняяПервый вариант[57]
Громко хлопнула входная дверь, и в комнате раздались знакомые шаги. Анна, не раздеваясь, влетела на кухню:
– Милый, мы уезжаем, и немедленно! Смотри сюда, – жену ФНЛ словно подменили.
«Ох, уж эти мне бабы, – подумал он, – вечно у них семь пятниц на неделе».
Но боль в области сердца сразу прошла.
– Дорогой, прости меня, ради бога, я была неправа, я люблю тебя, я знаю, ты тоже меня любишь, так продолжаться не может, мы должны уехать из Парижа – завтра, послезавтра, через неделю, но уехать, ты согласен? Уехать! Уехать! Уехать!
Перевернутая фраза – призыв из «Трех сестер», хотя не уверен, что Чехов играет такую уж роль в сознании Анны Розен. Как бы там ни было, она подходит к мужу, хочет положить ему ладонь на плечо, не решается и опирается чуть подрагивающей рукой о стол.
Фредерик отвечает ей не сразу, он решил немножко поиграть, а что, имеет полное право после целого дня сердечной муки и колотья в груди.
– И куда ты предлагаешь нам уехать? – Ответ он знает заранее, но продолжает прикидываться простачком.
– Сам знаешь куда, – Анна смотрит на него, как она смотрела на него тогда, в первый вечер, пока он вертел по столу пустую рюмку, а потом остался в ее доме на целых десять лет…
– Сначала поедем в Марракеш, а потом посмотрим. Что скажешь? – задает Анна вопрос, смахивая рукой со стола крошки. – Ты будешь плотничать, сможешь писать свои сказки. Я буду брать уроки живописи… Я всегда об этом мечтала… Денег у нас хва…
Фредерик досадливо машет рукой и шельмовато улыбается:
– Хорошо, только нам надо будет вести себя осторожно: сама знаешь, плотник на Востоке – это чревато последствиями.
Фредерик обнимает жену, и они оба подходят к окну. В их комнате есть окно, даже два, до самого пола, – в отличие от комнаты в отеле «Софителе»; оба окна выходят на прекрасную парижскую площадь Вогезов. Супруги Натан-Леви прожили довольно долго на этом свете, и они знают, что от себя убежать нельзя, но отойти можно, а иногда даже необходимо.
На дворе октябрь. Золотая осень. В мире есть два города почти невыносимой (непередаваемой) осенней красоты – Петербург и Париж. В Париж я почти каждый год пытаюсь вырваться в это время, хотя бы на пару дней. Просто пошляться по улицам, поглазеть на людей, на афиши, пропустить пару баллонов красного в бистро. Каждый раз путаюсь в метро. Ах да, мне нужна станция «Маре». Выхожу на свет. Хоровод кривых улочек выносит меня на площадь Вогезов.
В строгом золоте лип тянется пустынный полдень, людей немного – обычный здоровый полдень рабочей недели. Тихое осеннее солнце, детки играют в песочнице, на девочках шапочки с помпончиками. На угловом старинном особняке приделана табличка: здесь родился кто-то из знаменитостей. А вот и наши герои.
На скамейке сидит средних лет пара: мужчина, он постарше, женщина – помоложе. Они держатся за руки и молчат, нельзя отделаться от ощущения, что они продолжают давно начатый разговор. Оба они – ФНЛ и Анна – постарели, хотя выглядят прекрасно. Прошел всего лишь год (подумать только, как время летит), а скандал уже давно забыт, Президент успешно переизбран на второй срок, жизнь продолжается.
– Вы позволите? – это я спрашиваю.
Мужчина поворачивается ко мне и смотрит приветливо, без вызова, но явно меня не узнает.
– Мы что, разве знакомы, месье?
– Шапочно, – не задумываясь, отвечаю я и подхожу поближе.
– В прошлом году…
– Как же, как же! Я вас, конечно, узнала, месье: вы помогли моему мужу отыскать его родственников по матери, на Украине, точнее в Одессе, не так ли? – вмешивается в наш разговор Анна Розен.
Она говорит низким густым голосом, и у меня кружится голова – этот голос, эта открытая доверчивая прямота, взгляд. А какие духи!
– Да, да, именно так, более того: нам удалось установить, что ваш супруг приходится внучатым племянником знаменитому русско-еврейскому писателю, Исааку Бабелю. Поздравляю, это большая честь.
– Бабель, Бабель, Вавилон[58]. Вавилонская башня – тихонечко напевает ФНЛ.
– Вы знаете, месье, мы завтра уезжаем в Марракеш, где у нас дом.
– В Марракеш, хотя я лично предпочел бы поехать в Эс-Свейру. Вы бывали в этом маленьком городе, неподалеку от Марракеша, на побережье? Я в нем вырос, а не в Агадире, как многие полагают. Впрочем, какая разница… – последние слова ФНЛ произносит задумчиво, почти извиняющимся тоном и легонько клюет жену в лоб сухими губами.
– Не будем терять контакта, месье. Я бы так хотела сделать подарок моей новой родне.
Интересно, кого она имеет в виду? Надеюсь, не Исаака Бабеля.
– До свидания, счастливого пути.
– До свидания.
Мои герои удаляются, продолжая держаться за руки, словно влюбленные подростки. Через пару шагов Фредерик оборачивается и машет мне рукой: узнал наконец? Хотя у меня возникает ощущение, что ФНЛ машет не мне, а невидимой толпе, словно приветствуя ее из медленно проезжающей президентской машины. Вот он наклоняется к Анне и что-то шепчет ей на ухо; та в ответ шаловливо шлепает его по руке, и оба взрываются смехом.
– Скажи, эта твоя Найтингейл, твой Кот в сапогах, она не просила тебя превратиться в мышь?
– Нет, она хотела, чтобы я оставался львом. А ты?
– Что я?
– Ты хочешь меня видеть мышью или львом?
– Милый, я не Кот в сапогах и не Спящая красавица. У нас с тобой другие сказки. Оба окончательно уходят. Окружающего больше не существует – они в своем мире. Самсон обрел Далилу, и никакая она не филистимлянка, не негритянка – обыкновенная еврейка. А нерукотворный храм разве можно разрушить?
Я быстро иду в направлении метро. Иду не оглядываясь, боюсь увидеть, что…
Глава пятая, последняяВторой вариант
Внутренний голос настойчиво говорил мне: поезжай в Париж, не откладывай в долгий ящик, поезжай.
Кое-как отпросившись у домашних, я побросал в сумку пару рубашек, смену белья, собрал несессер и зачем-то еще положил в сумку кусок каната.
– Зачем тебе ехать Париж? – спросил меня мой друг, я не ответил.
Перекинул через руку легкое полупальто и уехал в неувядающий город веселья, красоты и разврата.
Прямо с вокзала, не заходя в гостиницу, я сел в метро и доехал без пересадки до остановки «Маре». На дворе стоит октябрь, а жара по-прежнему, как в августе, – 31 градус по Цельсию. Ничего, мне бы только добраться до площади Вогезов, где я надеюсь встретиться с моими героями и выяснить, как и куда нам двигаться дальше. Путь от метро до площади недолгий, но запутанный. Спросить не у кого. Прямо на меня с визгом и гиканьем несется орава девочек на роликах в розовых мини-юбках. Резвые детки улюлюкают и пытаются для смеху спихнуть меня под машину. Обошлось. Вспотел. В одной руке полупальто, в другой – сумка. Петляющая улица – рю дю Тампль, бары со смешными названиями: «Щенок», «Запоздалый мальчишник», «Ну, погоди». Перехожу дорогу и попадаю на рю де Розье, прохожу мимо кошерной мясной лавки, за стойкой толстый мясник при пейсах, стучит себе тесаком по деревянной доске и хоть бы хны; в темной лавке пусто, жужжат мухи, пахнет сыростью. Негр-брюнет в кипе́ ведет строем по тротуару группу старух в буклях. Купил в булочной кусочек макового пирога – сухой привкус детства во рту. Баба Сара два раза проворачивала мак с сахаром через мясорубку, прежде чем начинить рулет. Но я отвлекся, вот же она – там, за чугунной решеткой, искомая пляс де Вож, площадь Вогезов. Ур-ра! Простите, но где же… где – что?
Липы не дождались холода, да и до золота дело не дошло – листья скрючились и поржавели, деревья стоят молча, хмурым полукругом ограждая пустую середку этой моей пляс де Вож. На облупленной стене углового особняка болтается сорванная табличка, рядом мелом начеркано: «грязный диж»[59].
В песочнице цыганские ребятишки писают – кто дальше; девочки лепят куличи, неподалеку мамаши развели костерчик; повсюду груды одежды, палатка, готовится обед. Вкусно пахнет, но где же Анна и ФНЛ? Их нет. Ни на скамейках, ни рядом с высохшим каштаном.
Анна!.. Фредерик! Отзовитесь! В ответ – тишина…
Я лихорадочно подсчитываю, сколько у меня наличности, – негусто; полагаться могу разве что на себя; в заначке пара сотен евро, вырученная от продажи текстов, российская пенсия плюс небольшая сумма в банке – должно хватить. Ни с кем не советуясь, я решаю немедленно отправиться (это на старости-то лет) в непростое путешествие. Дальнейшее – пунктиром.