Глава первая
Розали опаздывает. Она поставила чемоданы около двери, ведущей в гараж, и быстро поднялась в детскую.
Девочки (одной – пять, другой – семь) не спят; спрятавшись под одеялами, они подглядывают за вбежавшей в комнату мамой. Жизнь в семье отчима дается детям нелегко – отсюда некая настороженность в их поведении, но Розали с такой ласковой и безоглядной страстью начинает покрывать малышек поцелуями, что те, завизжав, выскакивают из кроваток и виснут на ней, крича:
– Мамочка, не уезжай, ну пожалуйста, останься с нами, не уезжай! Пожалуйста, пожалуйста…
– Сладенькие мои, дорогие, ну не могу я. Я уже пообещала дедушке (что она опять придумала?), что поеду с ним на ярмарку. Я буду звонить вам каждый день… два раза в день… Соледад, она такая хорошая, она вас так любит (а мы ее?)… Я скоро вернусь, обещайте мне, что будете себя хорошо вести, не плачьте, мои умницы. Я люблю вас, бай.
Выйдя из комнаты, Розали скатывается по лестнице, грузит чемоданы в машину и выезжает из гаража. Еще не отъехав от дома, женщина оглядывается: ей вслед молча смотрит симпатичная скульптурная группка, слегка беременная Соледад, а по бокам две заплаканные девчушки в ночных рубашонках.
Неподалеку от въезда на Маркет-стрит Розали ждет Саша. Идет мелкий противный дождь. Кончился холодный январь, начался февраль, и по-прежнему холодно, брр… Он продрог до костей, но терпеливо ждет. А что ему еще остается делать?..
Будем, однако, снисходительны к нашей героине: Розали опоздала всего лишь на час. Выбросив в окошко сигарету, она резко затормозила, выехала на тротуар и, открыв дверь у пассажирского сиденья, тут же перешла в атаку:
– Hi, darling, I’m so sorry of being late, so sorry, but you see, my girls… it was so difficult… to leave them[84], ну давай же, садись быстрее, здесь нельзя останавливаться.
Женщина ведет машину, напряженно всматриваясь в дорогу. Дождь на какое-то время прекратился, но видимость не ахти, на дороге полно грузовиков, дворники с трудом справляются с очисткой ветровых стекол. Путь предстоит неблизкий, только до Сакраменто больше четырех часов, а как будет дальше – поди угадай. Розали любит Александра, но на душе у нее неспокойно: они встречаются уже почти три недели, а у них все еще ничего не было! Стоило ли заваривать кашу? Кстати, как по-английски будет «овчинка выделки не стоит»? Или все-таки стоило? А тут еще дома полно забот: дети, занудный муж вот-вот приедет и вообще непонятно что…
Саша сидит рядом и непрерывно курит. С того дня, как Александр Тоник продемонстрировал в магазине «Life & Light» свои фокусы, он здорово изменился. Повзрослел, что ли, стал серьезней. Правда, сегодня он несколько скован: ему хочется столько сказать своей обожаемой Розочке, стольким поделиться… Взять бы и утопить любимую женщину в море своих чувств… но парень не находит слов. От невеселых мыслей у него пересыхает во рту и опять возникает непонятное чувство вины, что он чего-то не делает или что-то делает не так.
Чтобы немного отвлечься, он затевает сам с собой игру в картинки: смотришь прямо перед тобой, насколько хватает глаз, – разворачивается зимняя сырая Калифорния; скосишь глаза вправо – возникает Абхазия; почти у самых ног плещется теплое, домашнее море, дорога уходит вбок и начинает нудным серпантином ползти вверх, и когда уже больше ничего нового от дороги не ждешь, она вдруг упирается в настоящее чудо: мелкими разбегающимися во все стороны волнами вас приветствует изумрудное озеро Рица… Приехали. Вот-вот начнется роскошный пикник с гортанными песнями… Опять смотришь прямо перед собой – ничего не видно: промозглый дождь, переходящий в снег. Весна 1946 года. Северная Калифорния.
Ранним сентябрьским утром 1938 года, через два года после того, как стахановцам субтропического отделения ГУЛАГа в рекордный срок удалось проложить в горах автомобильную трассу, ведущую к озеру Рица, – гордости двух республик (!), небольшая группа ответственных работников выехала из Гагр на трех автомобилях. Каковы намерения этой экспедиции? Может быть, их интересует состояние недавно посаженных вдоль дороги гималайских кедров, может, что другое, – ясно, что после официальной части предполагается отдых на природе с выпивкой и закуской. В этой компании семья Тоников: Лев Давыдович – ответственный работник из столицы Грузии, его красавица жена и симпатичный, высокий, подросток-сын.
Через какое-то время дорога резко сворачивает в Бзыбское ущелье, открываются неописуемые природные красоты и прелести. Автомобили с ответственными работниками бодро катят по направлению к озеру Рица, где всех их ждет роскошный пикник. Подробно об этом можно прочесть, например, у Фазиля Искандера.
В машине жарко и накурено, к жаре прилипает резкий, назойливый запах духов любимой женщины. Саша открывает окошко и высовывает голову – Сакраменто!
Сразу после Сакраменто путешественники заправили машину, тут же на бензоколонке хорошенько перекусили и, естественно, повеселели. Но не успели они отъехать от города и пятидесяти миль, как из-за снегопада в горах возникло новое препятствие: «Stop! You cannot go farther without chains»[85].
Хорошо, что предусмотрительная Розали цепи купила, но кто их будет монтировать?
Ниже приведена запись, сделанная неким морским офицером из Санта-Моники, совершавшим поездку из Сакраменто на озеро Тахо буквально за несколько дней до нашей парочки: «Когда пришло время надевать цепи, я обнаружил, что в багажнике у меня 11 футов проволоки, несколько коротких кусочков веревки, вместе с различными гайками и болтами, а также нарисованный вручную набор указаний о том, как из всего этого хлама собрать и надеть на колеса цепи. Я был в отчаянье, но стоящие у дороги мужики с фонарями предложили мне заключить сделку, от которой я не смог отказаться. Сбор и установка цепей обошлись мне в 25 долларов, и это в то время, когда кока-кола стоит всего лишь 5 центов».
Вот и сейчас мужики с фонарями, завидев остановившийся автомобиль, несколько оживились. «Делать нечего – надо раскошеливаться», – рассудила Розали и полезла в сумочку.
Двадцать пять долларов за установку цепей – настоящий грабеж!
Переспросив на всякий случай свою спутницу, правильно ли он понял, в чем дело, Саша решительно ее остановил:
– Не надо, Розочка, я сам. Цепи – в багажнике? Оставайся в машине, я быстро справлюсь. Все будет о’кей.
Пока он возится с цепями, позвольте задать вопрос: что помогло Розали избавиться от напряжения и дало возможность забыть чувство вины перед мужем и детьми, одним словом, избавиться от своих женских страхов?
А вот что: ей не придется платить 25 баксов за установку цепей на колеса машины; мало того, когда вспотевший от быстро и споро, к тому же отлично проделанной работы Александр сдвинул грязной ладонью шапочку с помпончиком со лба и разогнулся, вся орава этих самых мужиков-разбойников, жаждущих содрать деньгу с туриста-раздолбая, принялась ему аплодировать. Раздались, как и тогда, в магазине, где он в свое время «глотал» электрические лампочки, голоса из публики:
– Он у вас что надо, мэм, настоящий мужчина, с таким не пропадешь. Обычно нам такие не встречаются – все предпочитают платить. Счастливого пути, мэм, и легкой дороги. Вам осталось всего ничего, доедете с ветерком. Кто-то даже предложил им остаться и пропустить по рюмочке…
Но неужели можно столь примитивно объяснять женское поведение? Ни в какие ворота не лезет… А что же в этом примитивного? Женщинам обычно свойственно перекладывать на свои хрупкие плечи гору обязанностей, а тут в кои-то веки выпала маленькая радость: куча чужих мужиков приходит в восторг от твоего, какого-никакого, но собственного мужика, пусть еще и неопробованного. А потом, кто знает, может, у него все еще получится, в нужный момент…
Саше этот небольшой, но ощутимый успех сильно помог. Не дожидаясь, пока Розали, вышедшая из автомобиля слегка поразмяться, снова займет свое место, он уверенно вытер руки о какую-то найденную в багажнике ветошь и, взявшись за ручку водительской дверцы, произнес тоном, не допускающим возражений:
– Розочка, а не повести ли мне машину? Полицией тут и не пахнет, а ты немного отдохнешь. – И не дожидаясь ответа, занял место водителя, предварительно открыв для своей спутницы противоположную дверцу: – Тебе, право, необходимо отдохнуть; садись на мое место, может, тебе даже удастся часок-другой соснуть.
Розали прекрасно знает, что полиция есть везде (особенно тогда, когда ее не ждешь). И еще она отлично знает, как неразумно пускать за руль подростка, без прав, да еще иностранца… Но она устала, ее клонит ко сну. Не говоря ни слова, она села в машину и, неловко перегнувшись, крепко-крепко обняла Сашу. Ее тоненькие ручки мыкаются где-то чуть повыше Сашиного пояса, она, прижимаясь головой к его груди, шепчет:
– Ты такой милый, мой дорогой, такой милый! Я очень люблю тебя.
Саше пока неведомо, что на это спонтанное проявление нежных чувств полагается ответить задумчивым: «Я тоже тебя люблю, малышка», он только проводит ладонью по волосам женщины и, бережно отодвигая свою спутницу, заводит мотор:
– Поедем, Розочка, все будет ха-ра-шо.
Машина трогается, все довольны, расслабились, а им еще ехать и ехать, начинает темнеть, мокрый снег, начавшийся было снова после Сакраменто, слава богу, прекратился.
Вернувшись после инспекционной поездки в Тбилиси, Лев Давыдович узнал, что его лучший друг Галактион арестован. Он облегченно вздохнул – пронесло! На следующий день он вылетел в Москву с докладом о состоянии посадок гималайского кедра в Бзыбском ущелье. Сам собирался провести в этом месяце два-три дня на озере Рица, a это требовало особо тщательной подготовки и предварительной проверки на месте.
Почему мы так любим и бережем дарованные нам Богом горные или равнинные скопления пресной воды – попросту говоря озера? Почему мы так печемся об их чистоте, изощряемся, придумывая им красивые названия, обременяем их тяжелым грузом легенд, сказаний и прочей романтической дребеденью. Надо признать, что иные предпочитают море. Ну что море! Море – какое-то слишком большое, соленое, не всегда опрятное; глазом его не охватишь, а на море еще и бури случаются. Из ласкового же озера мы пьем воду, вокруг озера водим хороводы, катаемся на лыжах, а иногда строим на его берегах храмы или заводы. Почти из каждого озера вытекает река, нередко всего одна, а втекают, наоборот, – многие, и вообще… не хочется говорить, замечу только, что мне бы очень хотелось бы утонуть в каком-нибудь чистом озере небольшого размера, из которого ничего не вытекает и в которое ничего не втекает. Есть, говорят, в Швейцарии озеро, под которым река протекает; не знаю, не видел. А еще лучше – в небольшом озере, что у нас под боком, в кантоне Берн, озеро под скромным названием See Seeberg See, что означает не что иное, как Горное озеро по имени озеро. Семантический привет из Швейцарии индейскому племени, вымершему или напрочь выкорчеванному с озера Тахо белокожими освободителями.
А вот чего я не успел выяснить за время пребывания моих беглецов на озере Тахо, так это – втекает ли Тракер-ривер в озеро или же вытекает из него.
В те далекие послевоенные годы в городке Taxo, если можно назвать городком разбросанные там и сям деревянные дома, было две приличные гостиницы, одна неприметная церковь, кинотеатр и три улицы, именуемые бульварами. Еще были: причал для пароходика, деловито кружащего по озеру и развозящего одновременно почту, продукты и пассажиров (не зимой, разумеется), и небольшая железнодорожная станция, построенная на въезде в город.
Улица Вест-Лейк-бульвар была вся завалена свежевыпавшим снегом, и машина долго буксовала и брыкалась, прежде чем Саше удалось припарковаться перед шикарной, похожей на теремок со множеством игривых башенок, гостиницей «Таверна».
В «Таверне» Розали и ее спутника ждала неудача: мест нет! То ли свободных номеров действительно не было, то ли эта пара чем-то не приглянулась администратору, всем своим видом напоминавшего пастора методистской церкви. Зато крутившийся возле рисепшен прыщавый тип предложил им бесплатные контрамарки на танцы, которые город устраивал по пятницам в бальном зале отеля. Контрамарки наши беглецы взяли, но им ничего не оставалось, как попытать счастья в другой гостинице – «Сити Инн».
Тактику, чтобы не остаться на улице, явно нужно было менять.
Саша толкнул входную дверь плечом, и в образовавшийся проем, кутаясь в шубку, на высоких каблучках и в шляпке, протиснулась Розали. Юноша вошел следом, внося с собой некую толику морозных сумерек. Он небрежно обронил на пол два чемодана и шагнул к стойке:
– Хай, не найдется ли в вашей несчастной гостинице приличной комнаты для мисс Джуди Гарланд и ее жениха? Я имею в виду лучшей комнаты! Мы путешествуем инкогнито и не хотели бы засветиться в «Таверне».
Скучавшая за стойкой тетка встрепенулась, хотела было что-то ответить, но, скользнув наметанным глазом по нервной малюсенькой женщине с ее чемоданами, вдруг забулькала, как pancake[86] на сковороде:
– Добрый вечер, добрый вечер! О! Разумеется, есть. Мы сочтем за честь… Не извольте сомневаться, сэр…
– Годунов.
– Сэр Годунов, у нас имеется просто великолепный номер люкс. Я уверена, что мисс Гарланд он придется по душе, о! Позвольте узнать, сколько дней вы планируете, то есть как долго мы будем иметь честь принимать вас у нас в гостинице?
– Без понятия. Дорогая, как ты думаешь, сколько времени мы хотим здесь провести?
– Ах, милый, скажи им что-нибудь, какая разница. Я так измоталась в дороге…
– Мы еще не решили. Может быть, одну, а может, и две ночи… Мы вас проинформируем…
Саша подошел к стойке, положил на нее ассигнацию достоинством в пятьдесят долларов и, перегнувшись, проговорил с самой очаровательной улыбкой, на какую был способен:
– И зарубите себе на носу: никакого паблисити. Ни-ка-ко-го! Понятно?
– Ах да, ну что вы, конечно же. Ах! – залепетала восторженная дама, скорее всего, владелица гостиницы, и, прикрывая одной рукой зелененькую бумажку, другой достала маленький свисток и, засунув его себе в рот, резко свистнула: «Том!»
Откуда-то сбоку, из каморки, выскочил заспанный балбес, этакий постаревший Том Сойер, и подхватил их чемоданы.
– Мой племянник Том и я, мы с превеликим удовольствием покажем вам ваш люкс номер один. Извольте…
Проявив недюжинную ловкость, Том подхватил все чемоданы и, не обращая внимания на советские попытки Саши самому нести свой чемоданчик, тронулся в путь. За ним последовала Розали, с женихом под ручку. Процессию замыкала не перестававшая улыбаться толстуха.
Для того чтобы попасть в номер, нужно было сначала выйти на улицу и потом подняться по внешней деревянной лестнице, прилепившейся к дому, по виду напоминающему курятник. Озера не было видно, но его присутствие чувствовалось во всем и придавало окружающему таинственную торжественность. Номер-люкс состоял из затхлого предбанничка, свежевыкрашенной ванной комнаты и довольно просторной комнаты, три четверти которой занимала кровать. Дальше – совсем как в кино.
– Мисс Гарланд, вам не трудно будет оставить нам свою подпись? Да, да, именно здесь, внизу, пожалуйста, – хозяйка гостиницы, тяжело дыша, протягивает Розали белый планшет с пришпиленным (пока без рамки) листом бумаги, который та подмахивает не глядя.
Окончательно проснувшийся племянник вносит в комнату чемоданы и, пятясь, выбирается из номера, вручив Саше тяжелый железный ключ. Он присоединяется к тете Полли, и оба, сложив руки на груди, глупо улыбаются, но не уходят.
– Вы свободны, – басом поет новоиспеченная кинозвезда. Саша сует Тому Сойеру, четвертак (25-центовую монетку) и плотно прикрывает дверь.
Розали повалилась на кровать и захохотала в подушки, чтобы стоящие снаружи не слышали ее смеха. Немного отдышавшись, она вытерла слезы кончиком платочка и лукаво спросила:
– Так-так, так кто же я, по-твоему – Джуди? Лорен Бэколл? Или все-таки Розали? Вообще-то, малыш, ты мог бы меня и предупредить заранее…
Саша сидит рядом с Розали:
– Как кто? Ты – моя Розали!
Саша не смеется; он сидит на стуле и смотрит на свою маленькую женщину серьезными круглыми глазами, выкинуть такую штуку – врожденный актерский талант: пока рядом заливаются смехом, хранить суровое, я бы сказал, гробовое молчание.
– Послушай, милый, а не отправиться ли нам на танцы, в «Таверну»? Я чертовски проголодалась. Мы сможем там заодно поужинать. Представляешь их рожи: «Джуди Гарланд и ее новый жених – кто он, кто он? – заказывают ужин в ресторане гостиницы “Таверна”». Неплохо звучит… Но одно условие: я приглашаю. Ну ладно, ладно… Ты, ты будешь платить, только вначале я должна принять ванну. После ванны я буду как новенькая, вот увидишь – ванна так успокаивает.
Когда молодая женщина, закутанная в мохнатое рыжее полотенце, привезенное из дому (кто знает, какую дрянь могут подсунуть в гостинице), вышла из ванной, ее глазам предстала забавная картина: решивший перед походом на танцы переодеться Саша в черных сатиновых трусах по колено стоял перед зеркалом и безуспешно пытался развязать галстук. Услышав ее шаги, а скорее уловив на себе ее взгляд, парень повернулся к Розали. Оставляя мокрые следы на деревянном полу, Розали, подошла к Саше, взяла его за руку и молча потянула к кровати; полотенце упало. Позже выяснилось: никакого фимоза у паренька не было, просто чуть мешала излишняя крайняя плоть; а так все у него получилось, и даже самым наилучшим образом.
Саше казалось, будто он прижимает к лицу кисть винограда, давит ее, берет новую кисть и снова давит, а виноград брызгает сладким соком, забивает ему рот, нос, глаза, он задыхается и хочет еще, еще, еще…
Перед тем как отправиться в «Таверну» танцевать модный по тем временам танец свинг, по нашему буги-вуги, Саша слегка прижимает Розали к себе, смотрит ей в лицо своими круглыми внимательными глазами и думает: «Неужели это я!»
В «Таверне» Саша и Розали протанцевали до утра и никого рядом с собой не замечали.
В Тахо-Сити они провели два дня и две ночи. Они катались на лыжах – немножко: Саша вспомнил свой детский опыт в Бакуриани, Розалии, за отсутствием опыта, вспоминать было нечего, она семенила за Сашей, падала на каждом повороте и безудержно хохотала. Они гуляли по городку, тоже немножко, глазели по сторонам. История с Джуди Гарланд им не повредила – как ни удивительно, тетушка Полли сдержала слово: «no publicity».
Саша и Розали любили друг друга – остервенело и множко, словно знали, что этого им отпущено ненадолго. Позже Розали заплатит за свое женское счастье беременностью, Саша – жизнью. Но это произойдет с ним не сейчас, много позже, когда он вернется в Россию. Вот ведь и Перси Шелли утонул не в Женевском озере во время бури – тогда его зачем-то спасли, – а дождался, пока попадет в Италию, и там погиб в Лигурийском море, когда на их шхуну «Ариэль» налетел внезапный шквал.
На обратном пути любовники решили вернуться в город через Голден-Гейт-Бридж. Всю дорогу машину вел Саша. Розали дремала, склонив голову на плечо молодому любовнику и, только когда тот рискованно обгонял на двухполосной дороге махины бесконечных грузовиков, легонько вскрикивала и прикрывала ладошкой рот. Не глядя на нее, Александр успокаивал: «Все в порядке, беби, ситуация под контролем» – и лихачил дальше, насвистывая арию Альфреда из первого акта «Травиаты». Обратный путь оказался значительно короче. Не доезжая до ржавого моста Золотые Ворота, путешественники вышли из машины поразмяться и взглянуть на залив и на открывающийся перед ними город в лучах заходящего солнца. Дождя не было. Розали, задумчиво пропела:
– Это было так прекрасно, дорогой, так прекрасно. Жаль только, что время слишком быстро пролетело.
Сказала и пошла назад к машине. Остаток пути машину вела она.
Глава вторая
В первые дни после возвращения беглецов с высокогорного озера Тахо их отношения приобрели спокойный, я бы сказал, почти узаконенный характер. Розали посвятила в свой роман Мэри (ну просто не могла дольше молчать), и та помогла любовникам снять небольшую уютную квартирку на Долорес-стрит, неподалеку от Кастро. Деревянный, выкрашенный светло-синей краской домик стоял несколько на отшибе. Квартирка находилась на высоком первом этаже. В нее можно было войти через парадный ход или вскарабкаться по наружной пожарной лестнице.
Розали не могла нарадоваться на их новое гнездышко. Она сшила две занавески на окна и притащила из дому старенький приемник, напоминающей габаритами бабушкин комод. Встречалась наша парочка по вторникам и пятницам: Розали ничего не стоило убедить своего погруженного в дела мужа Айка в том, что ей необходимо работать два дня в неделю – на благо семьи. Что касается Саши, то он был согласен на все, лишь бы почаще с ней видеться. Обычно Саша приходил в квартиру после окончания занятий в колледже, открывал дверь своим ключом, выпивал стакан холодного молока из тарахтящего холодильника, садился на кровать и поджидал свою Розочку, которая появлялась не раньше трех-четырех. В эти дни Розали работала без обеда – до двух, а потом просто сваливала из магазина. Ехать же ей приходилось почти через весь город.
Как-то наш герой, поджидая Розали, сел на кровать, покрытую синтетическим покрывалом расцветки облезлой тигровой шкуры, и незаметно для себя заснул. Ему приснился странный сон: он находится на маленьком судне, с ним еще какие-то люди, идет кромешный осенний дождь, дует порывистый ветер, темно, их суденышко из последних сил борется с высокими волнами, пытаясь пристать к берегу, но все знают, что они вот-вот перевернутся и пойдут ко дну, Сашу охватывает тупое отчаяние, и он кричит…
– Ты очень громко разговаривал с кем-то во сне и даже кричал: «Гордон, Гордон, мы тонем, где мое дитя? – И снова: – Мы тонем…» У тебя что, действительно есть дети? – нежным поцелуем разбудила его Розали и, прижавшись к его плечу, улыбнулась.
Саша сладко потянулся и посмотрел на нее так, словно продолжал сомневаться в реальности происходящего, и, протирая глаза, совсем по-детски произнес:
– Розочка, как хорошо, что ты здесь! Ты и представить себе не можешь, как я счастлив, что ты со мной – сейчас и навсегда.
Что касается навсегда, то Саша явно поторопился: этого «хеппинесс» им хватило ненадолго.
А пока увлечение Александра джазом сменилось увлечением поэзией, и, если любовники не уходили смотреть очередное муви, Саша читал своей подруге стихи. Читал он всё подряд, переходя с русского на грузинский и снова на русский; читал из Руставели, из обоих Табидзе – Галактиона и Тициана, из Маяковского и Пастернака; иногда, правда, случались дни Лермонтова и даже Блока. Как-то Саша прочел Розали наизусть первую главу «Шильонского узника» на английском языке, почти без акцента, чем ее несказанно поразил.
Поверял ли юный поэт своей возлюбленной стихи собственного сочинения? Думаю, что да, во всяком случае, я знаю, что он подарил ей синюю клеенчатую тетрадь, на титульном листе которой стояло:
Сложнее ответить на вопрос, слушала ли Розали своего дорогого чтеца-декламатора? А если слушала, то слышала ли? Слушать-то она его, конечно, слушала, Розали и своего зануду Айка слушала, и со своими подругами была не прочь поболтать, но если честно, то больше всего на свете она любила слушать радио, хотя в последнее время пристрастилась смотреть быстро входящий в моду телевизор.
Хорошо, что упомянули телевизор. Совершенно неожиданно, месяца через три после возвращения из Тахо, Розали вдруг начала избегать встреч с Александром. Неужели она его разлюбила? Или все случилось из-за того, что ее Саша был из Советской России?
Последнее заведомо сыграло свою роль, не забывайте, какие были времена: простому американскому гражданину в первые послевоенные годы трудно было не проникнуться отвращением к коварным и злобным русским, собирающимся вот-вот захватить их прекрасную страну, перебить всех смелых и доверчивых мужчин, а женщин и детей увезти в плен. Так задолго до маккартизма в этой открытой и добропорядочной стране начал воцаряться климат недоверия, русофобии и квасного патриотизма. В народе стали поговаривать, что коммунисты и Советы задумали украсть у американцев секрет атомной бомбы. Невольно приходилось быть начеку.
И вся-таки главная причина охлаждения Розали к Саше была проста, как выеденное яйцо, и сложна, как жизнь: молодая женщина разлюбила своего Алексэндра. Розали шел четвертый десяток (сорок лет – какой ужас!), и ей вдруг начало казаться, что жизнь утекает сквозь пальцы, а она еще ничего не успела сделать.
А тут еще в начале апреля Розали окончательно поняла, что она беременна и надо решать, что делать дальше.
Я очень люблю Розали и верю (довольно долго верил) в силу ее чувства к русско-еврейско-грузинскому парню, но нельзя не войти и в ее положение замужней женщины с двумя детьми от первого брака… Со стороны легко рассуждать: а что если завтра ее Сашу вместе с его таинственным отцом и спесивой мамашей вышлют из страны? Что тогда? Поверит ли Розочкин муж, что готовящийся крупный темноглазый подарок имеет к нему, Айку Кацу, какое-то отношение? Вряд ли. Хотя кто знает, мужики всё съедают, если только правильно подать кушанье.
Саша чувствовал приближение катастрофы, но был не в силах понять, что происходит. Он стал плохо спать, иногда в его голове мелькали мысли о самоубийстве, но гордость мешала ему поговорить с любимой, а ложный стыд – удерживал от желания поделиться своими переживаниями с родителями. Те же, видя, что с их сыном творится что-то неладное, не могли ума приложить, как им поступить и что делать.
От себя добавлю: описываемая драма происходит на фоне ухудшающейся с каждым днем политической обстановки. Лев Давыдович, тот давно понимает, что ему с семьей вот-вот придется сматывать удочки, и чем скорее, тем лучше. Но прежде чем уехать, он должен непременно успеть выполнить задание, ради которого родина послала его в логово врага.
Перед окончательным разрывом, в начале июня, у Саши и Розали состоялась одна совершенно замечательная встреча. Розали наконец решилась привести в их гнездышко своих девочек.
Решилась – громко сказано, ситуация была почти безвыходная: ее Айк уехал в Японию (на открытие нового филиала магазина электротоваров), с сестрой Розали опять разругалась, а верная мексиканка Соледад должна была из-за сложно протекающей беременности лечь на сохранение в больницу.
– Девочки, у меня для вас есть новость! Сегодня мы идем в гости к настоящему фокуснику. Он умеет глотать самые разные предметы и делать кучу других самых невероятных вещей.
Что отвечают нормальные дети на такое заманчивое предложение? Конечно, они вопят: «Да-да! Si-si! Yes-Yes!» И теребят маму:
– A когда мы к нему пойдем? А можно пойти сейчас? А если я покажу ему мою куклу – он ее не съест?
– Да что вы, глупышки, он хороший фокусник, он детей любит. Только пусть этот поход останется нашим с вами большим-большим секретом! Мы папе Айку этот секрет выдавать не будем. Договорились?
Розали хорошо знает, что ее девочки недолюбливают отчима и что ее рискованное предложение хранить поход к фокуснику в тайне пройдет на ура.
Никогда, ни до, ни после, Александр Тоник не демонстрировал свое искусство фокусника с такой самоотдачей.
Он выходил в дверь и входил в окно, залезал под кровать и оказывался на потолке, напяливал линялую тигровую шкуру и, рыча, вез на себе девочек в кухню, оказывавшуюся оазисом в пустыне. Любимая кукла Надин вдруг начала говорить по-китайски, из забытого на столе небольшого яйца вылупился настоящий цыпленок, который тут же был подарен Молли. Одним словом, чудесам, детским воплям и восторгам не было конца. Розали сидела на узеньком стульчике, положив ногу на ногу, и кусала губы.
Вечером она с трудом уложила своих разошедшихся дочек в постель, нацедила себе бурбона (опять?), села за стол, как и в первый день, когда она впервые увидела Сашу, демонстрировавшего свои фокусы в магазине «Life & Light», но не запела при этом песню о Сан-Франциско, который украл у нее сердце, а просто по-бабьи заплакала.
Розали плакала в первый и в последний раз в жизни, что ничего хорошего не предвещало.
В одну из их следующих, становящихся все более редкими встреч Саша принялся жонглировать рюмками, одна из них упала на пол и разбилась. Розали случайно наступила ногой на осколок и сильно поранилась. Кровь никак не сворачивалась, врача вызывать побоялись. В конце концов кровь остановилась, но в квартире все было перепачкано.
А получилось вот что: Саша принес из дому домашнее грузинское вино и настоял на том, чтобы бутылку тут же откупорить. Розали, скрепя сердцем, согласилась, но едва пригубив, поставила рюмку на стол, объявив этот темно-красный напиток уксусом. Саша ничего не сказал и принялся молча исполнять свой цирковой номер.
Когда рану на ноге у Розали кое-как промыли и перевязали, а осколки убрали – молодая женщина натянула чулок, влезла в туфельку, оправила юбку и всем своим видом дала понять, что ей пора. Саша вопросительно поднял брови.
– Алексэндр, мне нужно идти, но прежде я хотела бы тебе что-то сказать. Я беременна. – Женщина перевела дыхание: – Я еще не решила, что буду делать, но дальше так продолжаться не может. Пойми меня правильно, я тебя люблю, мой мальчик, но нам обоим нужно подумать о будущем. Наверное, будет лучше, если мы прекратим на некоторое время встречаться.
Розали закусила губу и замолчала, давая понять, что в ответе на свой риторический вопрос она не нуждается. Саша молчал, сжимая побелевшими пальцами спинку стула. Его молчание было красноречивее любых слов, но что толку.
Розали надела шляпку, взяла с комода сумочку[87] и перчатки и, накинув на плечи макинтош, устало сказала, направляясь к входной двери:
– Не провожай меня сегодня, пожалуйста. И еще, я попрошу тебя пока мне не звонить: дай мне время, Саша, я должна во всем разобраться сама. Я тебе позвоню…
Последнюю фразу Розали произнесла, открывая дверь.
Большое Сашино тело передернулось, словно от судороги, по нему прошла мелкая дрожь. Он сел на стул, нахохлился, напоминая своей неуклюжей беспомощностью подстреленного журавля. В беспомощности молодого мужчины было что-то пугающее.
Голое дерево в отчаянии машет ветвями. Ветер. Темнота. Сырое холодное лето на чужом и враждебном континенте.
Через некоторое время Александр поднялся, вылил содержимое чуть начатой бутылки в раковину, выудил последнюю сигарету, выкинул пачку в корзинку для мусора и, нахлобучив на голову кепку, ушел из квартиры, не закрыв за собою дверь.
«Как она могла такое сказать? Что я ей сделал? За что?» – вертелись одни и те же слова у него в голове. Неожиданно он прекратил свой бессмысленный сумасшедший бег по мокрому пустынному городу – его будто током ударило: «Да я же буду отцом! Ничего не понимаю. Нет, подожди, Розали ведь сказала, что она беременна. От кого беременна, она не сказала… как от кого – конечно, от меня, от кого же еще?»
Мысль о том, что жена может забеременеть от мужа, парню и в голову не пришла; с не очень рациональным поведением беременной женщины Саша сталкивался впервые. Ну читал о капризах Мэри Годвин-Шелли, что-то видел в кино, кое-что почерпнул из разговоров, которые вели между собой взрослые за столом, обсуждая поведение взбалмошной папиной сестры, бросившей во время беременности своего мужа и ушедшей жить к другому. Сведения эти были большей частью обрывочными и не проясняли ситуацию, но они-то и спасли парня от отчаяния – он успокоился. Саша вернулся в квартиру на Долорес-стрит, окинул хозяйским взглядом комнаты – всё ли в порядке, проверил, перекрыт ли газовый кран, погасил свет и, уходя, тщательно запер квартиру. Совершив эти важные в его понимании действия, он поймал ночное такси и поехал домой.
Июнь в Сан-Франциско один из самых неприятных месяцев. Это, в частности, повлияло на решение семьи Кац провести пару недель на океане, в Мексике. Тонику-юниору про это решение никто не сообщил, и он, тщетно прождав два дня звонка от Розали, снова забеспокоился.
Не решаясь позвонить, Саша уговорил свою школьную подружку сделать это за него. «Ты просто должна будешь попросить мистрис Розали Кац к телефону». – «А если меня спросят, кто звонит?» – «Не спросят!»
Переданный ему ответ звучал примерно так: «Ола, ноубоди хоум, зей эстан ин Мехико»[88]. Волей-неволей пришлось прибегнуть к помощи подружки Розали по магазину хромой Мэри, чье сбивчивое объяснение только усилило Сашино отчаянье.
Пропустив занятия и промаявшись весь следующий день, Саша написал Розали прощальное письмо и, с трудом дождавшись ночи, тайком вышел из дому, спустился на Маркет-стрит и побрел в направлении заброшенных доков, в район, в котором еще ни разу не был и который пользовался дурной славой.
Он еще оставался в ареале света от последнего фонаря, когда его окружила группа чернокожих подростков. Один из них попросил у него закурить. Сигаретой дело не кончилось – блеснул нож.
Языка нападавших, всех их этих wonna, gonna, fuck[89] Саша не понимал, но в нем сработала природная смекалка: он вытащил «украденный» у отца пистолет и выстрелил в воздух. Толпа крикливых малолеток мгновенно растаяла, оставив после себя зияющую пустоту. Саша спрятал пистолет, закурил и понял, что стреляться ему расхотелось.
Он разорвал прощальное письмо и, прошатавшись всю ночь по городу, пришел к выводу, что единственный человек, который сумеет ему помочь, это мама. Вернувшись домой под утро, он прошел на цыпочках в отцовский кабинет и положил пистолет на место. Никто ничего не заметил.
Глава третья
За одним из семейных обедов Лев Давыдович шутливо спросил, – ох уж этот Лев Давыдович, ничего-то он, кроме своих делишек, замечать не желает, а ведь речь о единственном сыне, – итак, Лев Давыдович спросил:
– Как вы думаете, кто из известных американцев сказал: «Самая холодная зима, которую мне пришлось пережить, было лето в Сан-Франциско»?
– Марк Твен, – буркнул, не поднимая глаз, Саша.
– Правильно, а вообще вы заметили: у них здесь если кто-нибудь что-нибудь сказал, так это – либо Марк Твен, либо президент Трумэн, либо Вудро Вильсон, – подхватил начатый им словесный пинг-понг отец.
– Ты забыл упомянуть Библию – неисчерпаемый источник всевозможных изречений, который годится на любой случай жизни, – добавила Нино Александровна и начала собирать тарелки; при этом она мельком взглянула на фотопортрет Сталина, висевший на видном месте.
Обычно во второй половине дня Лев Давыдович наведывался в Беркли, где он по-прежнему встречался с какими-то учеными, коллегами, членами Немецкого антифашистского комитета. Что-то он там исследовал, искал, куда-то ездил, что-то ему обещали передать… После того как отец ушел, сын пригласил Нино Александровну во «Французское Бистро» для важного разговора.
За год, проведенный ими в Америке, мать и сын впервые выходили из дому вдвоем, что придавало их походу в ресторан некую волнующую торжественность.
В отличие от мужа, эгоцентрика и шпиона, Нино Александровна в последнее время ощущала, что с ее сыном творится что-то неладное; она видела, что Саше невероятно плохо, и понимала, что он находится на грани срыва. На все ее попытки подступиться к нему Саша либо отмалчивался, либо хамил.
Самое ужасное заключалось в том, что Нино Александровне и посоветоваться было не с кем: на мужа она больше не полагалась, а идея поговорить с кем-нибудь еще даже в голову ей не приходила. Поэтому легко представить себе ее радость, когда Саша вдруг сам сказал, что ему необходимо серьезно поговорить с ней, и предложил сделать это вне дома. У матери буквально отлегло от сердца, и она подумала: «Наверняка мой Сашка влюбился, теперь у него что-то там не клеится, он в панике и срочно нуждается в совете. Ах, эти дети!»
Нино Александровна и Саша сидят во «Французском Бистро». Они случайно устроились за тем же столиком, который когда-то выехал за пределы ресторана и поплыл вниз по Маркет-стрит и далее по направлению к заливу.
Сегодня этот стол никуда плыть не собирается, он привинчен шурупами к полу – не оторвешь. Официантка тоже не поменялась – Тоников обслуживает барменша Лу с подведенными бровями. Она сразу узнала Сашу и занесла парня в разряд жиголо, работающих с женщинами определенного возраста, а поэтому слегка хамит: не глядя на Нино Александровну, ставит на стол стакан заказанного ею молока и подозрительно долго не приносит заказанный Сашей лонг-дринк.
– Спасибо, мэм! – Саша невозмутим, он пытается достойно исполнить роль взрослого мужчины, у которого случились неприятности и который просит совета у более опытной, мудрой подруги. А что подруга?
Что может сделать или сказать мать, которую сын просит помочь вернуть ему любимую? Да ничего не может. Может только молча, не перебивая, выслушать сына, что тоже неплохо.
– Ты уверен, что Розали хочет сохранить ребенка? – спрашивает Нино Александровна у сына, когда тот, закончив излагать ей свою печальную историю, замолкает.
От теплого молока Нино Александровну чуть не стошнило. О том, что Розали не понравилась ей с первого взгляда, она Саше, разумеется, не заикнулась.
В понедельник утром, я спускаюсь на завтрак. Розали бегает в своих пушистых домашних тапочках, в халате и все роняет. Кухня залита солнцем. Моя любимая лендледи уже приготовила для меня грейпфрутовый сок, поджарила тостики из ржаного хлеба, который она упорно обзывает еврейским хлебом (Jewish bread), и разлила по кружкам жиденький малоудобоваримый кофей. Мало того, старушка притащила из кладовки двухлитровую банку малинового джема и, поднявшись на цыпочки, бухнула ее на стол – уфф!
– Обязательно попробуйте джем, it’s delicious[90].
Наконец перестав суетиться, она садится напротив меня, так что я почти не вижу ее из-за бьющего в окна утреннего солнца, и, подперев голову обеими руками, совсем как пятьдесят лет назад, выдержав паузу, начинает рассказывать. Очевидно, речь пойдет о давно наболевшем; старушке наплевать, что мне максимум через пятнадцать минут нужно бежать в колледж, – ей нужно выговориться.
– Знаете, я вам давно хотела сказать – мой первый сын, от Айка… я ведь его вначале не хотела… Думала даже сделать… – она делает маленькую артистическую паузу, – аборт, но врачи не разрешили: сказали, что плод очень крупный, аборт может мне повредить… не помню что, неважно; а вот теперь, видите, мой мальчик вырос, ему уже зе шестьдесят, он раввин в Нью-Джерси, а по профессии он…
– Извините меня, Розали, но я должен бежать на занятия. Может быть, вечером доскажите… Хотя постойте, вы же мне, кажется, говорили, что ваш первый мальчик от Айка умер сразу после родов.
– Разве я такое говорила? Не помню. По-моему, я ничего такого не говорила.
Розали удивленно смотрит на меня, а я начинаю задыхаться: «Ну и горазда же ты врать, старая шельма».
Все же, перед тем как уйти, я обнимаю старушку и с силой сжимаю в руках ее хрупкое тельце – ах ты, стрекоза! Сам не знаю, за что я так сильно полюбил я эту женщину, которая вдруг на старости заменила мне мою никогда не существовавшую еврейскую маму. Люблю – и в тоже время готов влепить ей пощечину или швырнуть об стенку.
Я подумал о Розином первом муже с Балкан. Мне кажется, теперь я понимаю, почему он бил свою жену. Нет, но какая все-таки эта женщина, настоящая лиса. Лиса в кошачьем домике.
Пересказывая разговор, который состоялся у Нино Александровны сыном, я выразил недоверие: чем может, дескать, помочь мама сыну, если у того возникли неприятности по амурной части. Оказывается, может. Тот же гётевский Вертер, возможно, и не застрелился бы, если бы ему вовремя пришла в голову спасительная мысль посоветоваться с мамой. Хотя кто знает, может, у Вертера не было мамы?
Вскоре после разговора с сыном Нино Александровне удалось не только встретиться и переговорить с вернувшейся к тому времени из Мексики Розали, но и завоевать ее доверие, что было совсем не просто: представьте себе на минуточку ситуацию: настороженность, взаимная подозрительность, разница в воспитании… Как начать разговор, как представиться, что можно ей сказать, чего нельзя говорить ни в коем случае… Нино Александровне с ее, мягко говоря, слабым английским, помогло то, что Розали выросла без матери. Встретиться женщины договорились все в том же «Французском Бистро».
Углядев издали маленькую Розали, да еще с пузом, сворачивающую на Грант-стрит, Нино Александровна быстро пошла ей навстречу и порывисто обняла. Лед был сломан. «Боже мой, как она изменилась с того дня, когда мы виделись на башне», – подумала певица, но вслух ничего не сказала. Нино Александровна видела Розали во второй раз, но на этот раз она смотрела на нее совсем другим глазами.
На этот раз Нино Александровна не стала заказывать молока, а по совету Розали взяла коктейль «Манхэттен». Обслуживала их все та же крошка Лу, которая, догадавшись о том, что она ошиблась, пыталась загладить свою вину.
Женщины сидели за столиком у окна, и Розали пришлось повернуться немного боком – мешал уже ставший большим живот. Нино Александровна понимающе кивнула:
– Тяжело, наверное, носить?
– Да нет, я привычная, у меня это уже третий.
Как и следовало ожидать, будущая сноха (или все-таки не сноха?) оказалась опытней, нежели свекровь.
Их разговор продолжался не более часа, и за все это время Сашино имя не было произнесено ни разу. Было ясно, что на своих взаимоотношениях с Тоником-юниором Розали окончательно поставила крест и обсуждать этот вопрос ни с кем не собирается.
Выяснив, что прерывать беременность Розали тоже не намерена, Нино Александровна стала прощаться. О том, что аборт Розали запретили врачи, та ей говорить не стала.
И все же женщины о чем-то очень важном успели договориться, только о чем? Откуда мне знать – я вам не Агата Кристи.
Впоследствии, думая об этой встрече, я попытался понять, кого же из этих двух столь непохожих друг на друга женщин я люблю сильнее? Наверное, я люблю их обеих одинаково. Даже к барменше Лу, которая в конце разговора подсела к ним за столик и начала всхлипывать, я проникся теплым чувством.
Ни Розали, ни Нино плакать не стали – они распрощались по-приятельски, с «улыбкой на устах», предпочитая переживать наболевшее в одиночку.
Интересно, как в свое время протекала встреча Анны и Елизаветы? Впрочем, это из совсем другой оперы, но если серьезно – больше всего меня волнует то, как воспримет Саша окончательное решение Розали… Если помните, я сравнивал моего героя с деревом, которое отчаянно машет ветвями на ветру. Так вот – дерево здесь абсолютно ни при чем. Парень переживает муки любви! Все у него на грани, все раскалено, особенно если это «все» случается впервые. Говорят, в таких случаях время лечит. А что если я время – ненавижу!
Глава четвертая
Как всегда, помог случай. Друг Тоников – Леон Фукс раздобыл для них три контрамарки на генеральную репетицию концерта, который должен был дать известный немецкий дирижер, Бруно Вальтер, приехавший в Сан-Франциско из Нью-Йорка вместе со своим любимым ассистентом[91]. На сам концерт, который должен был состояться во вновь отстроенном War Memorial and Performing Arts Center[92], достать билеты было невозможно, но, может быть, генеральная репетиция и лучше – после концерта немецкие антифашисты, пригласившие Бруно Вальтера в Сан-Франциско, устраивали ужин в мексиканском ресторане «Los tres Kilos», в том самом, в который Тоники когда-то хотели пойти после представления «Лакме». Принять участие в этом мероприятии, естественно, предложили и Тоникам.
На ужине Саша познакомится с молодым человеком, которому он поведает о своем горе. В своем визави он найдет нечто гораздо большее, нежели просто внимательного слушателя, что поможет ему, пусть и ненадолго, на какую-то пару лет, но вернуться к жизни. Обычно такие чудеса случаются в восточных эпосах, упрекаемых европейскими снобами за пышность и чрезмерную эмоциональность; гораздо реже это происходит в жизни.
Но прежде чем идти дальше, проинформируем читателя, какую музыку собирались исполнять музыканты в тот на удивление мерзопакостный августовский день 1946 года: 52 градуса по Фаренгейту, густой пронизывающий туман, в двух шагах ни черта не видно. В концертном зале же сухо и тепло. Местные музыканты непринужденно рассаживаются, с любопытством разглядывая приезжую знаменитость. Для начала оркестр репетирует «Маленькую ночную серенаду» Моцарта. Двойственное, в чем-то мучительное отношение Бруно Вальтера к Моцарту придает славящейся своей обезоруживающей, задумчивой легкостью, почти детской музыке ноту мужественной печали. Такая трактовка «Ночной серенады» спасает ее от обычно выдвигаемых критиками обвинений в банальности и потакании дурному вкусу неискушенной публики. Под смычком дирижера, бежавшего из Австрии после аншлюса, позднее произведение композитора прокладывает тропинку к главной части вечера – большой симфонии Шуберта, которую Роберт Шуман, ее страстный поклонник, сравнивал в письме к Кларе Вик с эпическим романом Жана Поля, начисто отметая позднейшую привязанность к этой музыке немецких штурмовиков и мировых филистеров.
Саша Тоник Жан Поля не читал, но музыка Моцарта и Шуберта, тем не менее, подействовала на него, как бальзам на душу, более того она помогла ему по-новому постичь смысл его одиноких блужданий по пустынным холмам туманного Сан-Франциско. Они, эти его летние перебежки, отозвались эхом в трепетной и в то же время непослушной мелодии, которой английский рожок открывает вторую часть большой симфонии Шуберта. Эта мелодия, ширится, ее подхватывают гобои и продольные флейты, она повторяется гулким эхом в звучании труб, и тут в дело вступают скрипки и виолончели… В какой-то момент Саше показалось, что он больше не выдержит.
Он выдержал и даже остался на ужин (а ведь не хотел и еще утром грозился родителям, что обязательно уйдет сразу после окончания генеральной репетиции). После того как Нино Александровна коротко пересказала сыну свой разговор с Розали, его словно подменили: он перестал следить за собой, бросил занятия в колледже – все равно уезжать, целыми днями валялся на кушетке и беспрерывно курил, а не то вдруг срывался и уходил из дому. С родителями он практически перестал разговаривать, на вопросы не отвечал – молчал или просто смотрел в сторону, ждал, пока его оставят в покое. Поэтому можно себе представить радость Льва Давыдовича и Нино Александровны, когда их мальчик вдруг согласился пойти с ними на концерт. О том, чтобы Саша остался на ужин, они и мечтать не смели.
Организаторы ужина немного побаивались дирижера, известного своим тяжелым характером. Бруно Вальтер, немецкий еврей с австрийским паспортом[93], нелегко пережил только-только окончившуюся войну; к тому же он недавно потерял жену, тоже оперную певицу.
Строгая красота Нино Александровны, которую по совету Дэшила посадили напротив него, ее неподдельный шарм да и пара фраз, сказанных на идише, которыми Бруно Вальтер смог перекинуться с Львом Давыдовичем, помогли растопить лед. Обычно неразговорчивый, слегка заикающийся музыкант проговорил с чрезвычайно симпатичной русской парой весь вечер.
Говорили о Моцарте. Нино Александровна спросила маэстро, почему он записал «Волшебную флейту» на итальянском языке. Бруно Вальтер глубоко вздохнул:
– Да разве я не понимаю, милая моя Нино, – надеюсь, вы не обижаетесь, что я вас так называю, как прочно Моцарт привязывал музыку к слову, и что никакая итальянская «madre» или «mamma» не сможет заменить обрывающегося в пропасть слова «Mutter», которое с ужасом выговаривает во втором акте дочь Царицы Ночи; точно так же радостно-бандитская итальянская vendetta не имеет ничего общего с сухим кинжальным лезвием немецкой Rache; но я просто был не в силах, понимаете, – при этом дирижер приложил руки к груди, а потом скрестил их у себя на горле, словно изображая удушье, – не в силах был работать в 42-м году с немецким языком… особенно после всего того, что мы узнали о зверствах и бесчинствах, учиненных этими мерзавцами… – Бруно Вальтер помолчал и задумчиво повторил: – Просто был не в силах.
– Нелишне отметить, что и записанный тогда же Фуртвенглером «Дон Джованни» на немецком тоже невозможно слушать, и по той же причине: моцартовская музыка требует в каждом отдельном случае своего языка, я имею в виду, как вы понимаете, исключительно его вокальную музыку, – заметил Лев Давыдович[94].
Сидящий за тем же столиком незаметный мужчина, физик и соотечественник Бруно Вальтера Леон Фукс, не произнесет за весь вечер ни одного слова.
Сашу посадили за соседним столиком между фикусом в кадке и подслеповатой арфисткой из оркестра. Немолодая дама, выложив на скатерть свои тонкие нервные руки, молча теребила приборы.
Напротив Саши уселся беспокойный ассистент дирижера с бешеными глазами. Этого ассистента было так много, что казалось, он заполняет собою все оставшееся пространство. Принесли горячую закуску. До этого всем подали по рюмке текилы.
– Молодой человек, вас, кажется, зовут, Александр, не так ли, меня – Леонард. Так вот, позвольте вас спросить, Александр, что вы думаете, об истоках грузинского хорового пения, исполняемого, как и грегорианское пение, а капелла? Вы ведь родом из Грузии, не так ли? – спросил Сашу будущий дирижер, раздавив очередную сигарету марки «Кэмел» в пепельнице и осушив одним глотком свою рюмку.
Не дождавшись ответа на свой вопрос, он снова попытался нарушить повисшее в воздухе молчание:
– А вы знаете, что написал Шуман брату Шуберта после его смерти?
Саша опять не ответил. Глядя куда-то мимо всех, в пространство, он в свою очередь тихо спросил у любопытного музыканта:
– А вы боитесь смерти?
Ассистент Бруно Вальтера, рано и красиво поседевший мужчина, перегнувшись через стол и глядя Саше прямо в глаза, быстро проговорил:
– Давайте, выкладывайте, что вас гложет?
Саша начал говорить. Он говорил, пока не рассказал всё.
«Всё» – как многозначительно звучит это «всё»; сколько в нем, в этом «всё», содержания, потайных вздохов, несбывшихся надежд и неоправдавшихся мечтаний.
Когда Саша закончил свой рассказ – из его глаз полились слезы; этих слез, возможно, было недостаточно, чтобы заполнить озеро Тахо, но уж на озеро Рица их наверняка бы хватило. Неподдельное горе молодого человека до такой степени поразило музыканта из Бронкса, что он был готов немедленно всем пожертвовать, не исключая собственной жизни, для спасения своего нового друга. К счастью для человечества, этой жертвы от Леонарда Бернстайна никто не потребовал.
Еще совсем недавно можно было не сомневаться, что на концерт Саша пойдет с Розали, но человек предполагает, а Бог располагает – так что Розалии на концерте не было, да и вообще никто из присутствовавших на ужине, кроме членов семьи Тоников, больше никогда друг с другом не повстречался.
Глава пятая
Занятия в колледже закончились раньше, чем предполагалось. Я решил воспользоваться образовавшимся у меня до отбытия временем и слетать на пару дней в Нью-Йорк. Просто так: давно не был да и соскучился.
– У меня внук в Нью-Йорке, очень симпатичный малый. Кстати, он гей, живет со своим бойфрендом, адвокатом, вы могли бы их навестить… Хотя я не понимаю, зачем вам ехать в Нью-Йорк, терпеть не могу этот город…
Это моя любимая Розали щебечет. Я прощаюсь с ней, думаю, что ненадолго. Правда, в последнее время она сильно сдала, жалуется на усталость, да и катаракта ее замучила. Делать операцию – не делать?
– Я практически ничего не вижу.
– Но меня-то, Розали, вы хорошо видите? – пытаюсь я обратить все в шутку.
– Я люблю вас, вы такой милый мальчик. Давайте возвращайтесь поскорее и не забудьте мне послать открытку из Нью-Йорка.
– Бай, Розали. Обязательно. Я вас тоже – люблю.
Мне не повезет – проходное «бай» превратится в «прощай», но об этом чуть позже.
Моя поездка в Нью-Йорк обернулась сплошным флопом (если слово еще не вошло в новый русский язык, вы можете его заменить на привычное – «неудача»). На Восточном побережье США стоял дикий холод – все завалило снегом, который не таял, это вам не Калифорния; солнца никакого; из тех людей, кого я хотел повидать, никого не застал; найти подходящий по карману номер в гостинице на Манхэттене мне не удалось, так что пришлось довольствоваться сомнительной койкой в Армии спасения, за сорок баксов.
И все же в этой бессмысленной поездке было два маленьких просвета.
В захудалой комиссионке, торгующей всякой рухлядью, я обнаружил небольшую виниловую пластиночку, 45 оборотов: «Eine kleine Nachtmusik»[95], запись 1951 года, в исполнении симфонического оркестра Сан-Франциско под управлением Бруно Вальтера. Заплатил с ходу два доллара и был счастлив безмерно.
Второй просвет объяснить сложнее. Вылезаю я утром из метро, на Таймс-сквер, иду себе по Пятой авеню, слегка почесываясь: витрины изучаю. Перешел на Бродвей, прохожу мимо витрины отделения дома «Кристис», где обычно за пару недель до аукциона выставляют предлагаемые объекты. На этот раз в окне была выставлена пожелтевшая партитура мюзикла, ну да, того самого, который я упомянул выше, когда говорил об ассистенте Бруно Вальтера. Подхожу поближе, почти влепился в витрину: на пюпитре лежат раскрытые ноты, а по титульному листу наискосок от руки написано посвящение: «I would like to dedicate this modest work to the young man from Georgia, who’s desperate love…»[96], дальше – неразборчиво и нечеткая подпись: то ли «LBernst», то ли «BernstL». Попросил было клерков этой самой «Кристис» сделать мне с титульного листа ксерокопию – куда там, разве от этих янки чего дождешься.
За время моего пребывания в Нью-Йорке я раза три звонил Розали – к телефону никто не подошел. Очень странно.
В конце октября 1946 года советскому дипломату Л. Д. Тонику было неожиданно предписано в двухнедельный срок покинуть вместе с семьей территорию Соединенных Штатов.
За неделю до отплытия Тоников во Владивосток на торговом судне «Витторе Эммануэле», ходившем под флагом Итальянской республики[97], его жена Н. А. Джапаридзе ложится на обследование в военный госпиталь, что расположен в парке Президио, неподалеку от ржавого моста.
Совершенно случайно, а может, просто из-за того, что она проживает по соседству, в том же госпитале оказывается и Розали Лейзер-Кац, которой предстоят чрезвычайно сложные роды.
В пятницу, 25 октября, на пару недель раньше положенного срока миссис Розали Лейзер-Кац разрешается от бремени младенцем мужского пола (ей делают кесарево сечение, жизнь младенца какое-то время висит на волоске, мальчика спасают врачи). В субботу Розали навещает муж с двумя девочками, а в понедельник приходит какая-то зареванная сопливая мексиканка, не говорящая ни на одном нормальном языке, ее с трудом пропускают к роженице. В руках у мексиканки – сверток, напоминающий небольшой трупик, завернутый в одеяло с проводками.
В понедельник новорожденный сын миссис Розали Лейзер-Кац умирает, не прожив и семидесяти двух часов и не успев получить имени. Розали горюет молча; она позволяет своему безутешному мужу сидеть у ее ног и тоже горевать, и тоже молча.
Во вторник из госпиталя выписывают двух пациенток: советскую подданную Нино Tоник-Джапаридзе и американскую подданную Розали Лейзер-Кац. На выходе женщины сталкиваются, но проходят мимо друг друга, не здороваясь. А что? Разве эти женщины знакомы?
Нино Джапаридзе гордо несет в руках завернутого в какое-то странное одеяло с проводками своего второго сына: ее постоянное недомогание в последние месяцы оказалось странной формой беременности. Бывает же такое! Ничего, для американского военного госпиталя и не такое сойдет.
Розали Лейзер-Кац идет быстро, по сторонам не смотрит, идет, опираясь на заботливо выставленный локоть невысокого лысого мужчины – скорее всего, ее мужа.
Мексиканка Соледад исчезает из нашего поля зрения, словно ее и не было.
Второго сына Тоники назвали в честь брата Льва Давыдовича Симха, что на иврите означает радость. Помимо небольшого багажа, Тоники вывезли из страны нечто более существенное, строго засекреченное и научное. Споры о том, кто украл у американцев секрет атомной бомбы, не утихают и по сей день.
В этом же году состоялся громкий процесс, на котором английского подданного, немецкого физика Л. Фукса обвинили в шпионаже в пользу третьей державы. После отбывания срока Л. Фукс вернулся в Германию, в ГДР, где он и провел последние годы своей жизни.
Что до Тоников, то судьбы всех членов семьи, за исключением Александра, по возвращении в Советский Союз сложатся довольно удачно.
Льва Давыдовича снова определят в Грузию, где он станет заместителем начальника особого отдела при Министерстве культуры.
Нино Александровна вернется в оперный театр, блестяще исполнит несколько заглавных партий, пару раз съездит на гастроли в соцстраны и конце пятидесятых уйдет в консерваторию на преподавание по классу вокала.
Их младший сын Симха, родившийся в Сан-Франциско, закончит среднюю школу с математическим уклоном и уедет учиться в Москву.
Саше найти себя не удастся. Он поступит в университет, который через год бросит, уйдет из дому. О его дальнейшей жизни известно крайне мало, разве то, что он будет перебиваться случайными заработками, свяжется с дурной компанией и сопьется. Несколько раз он попадет в милицию, откуда Л. Д. каждый раз удастся его извлечь. В начале шестидесятых годов Александр Тоник погибнет недалеко от Тбилиси, на Военно-Грузинской дороге, то ли ввязавшись в пьяную драку, то ли накурившись наркотиков.
Моя Розали умерла. Вечером заснула и больше не проснулась, сообщила мне младшая дочка покойной, семидесятилетняя Надин, ну помните, та, которой Розали локон со лба убирала, перед тем как уехать на озеро Тахо с Сашей. Дом на Форест-Хилл выставлен на продажу, и она меня в него не пустила. Еле-еле разрешила оставить до завтра мой багаж.
– Мы ждем с минуты на минуту покупателей, так что, сэр (мое имя ей ничего не говорило), не взыщите…
Ничего не поделаешь: девочка выросла, проделала свой путь в жизни, не ее вина, что на старости лет ей выпало сыграть маленькую, хотя и неприятную роль в этой истории. А ведь еще утром, прилетев из Нью-Йорка, втиснувшись после шумного и неопрятного Барта[98] в полюбившийся мне Муни[99], я так радовался предстоящей встрече с моей Розали…
Прежде чем эта мегера захлопнула дверь, я успел проговорить, вставив в дверной просвет ногу:
– Это для вас, Надин, – протянул я ей небольшую зеленоватую статуйку Свободы, завернутую в газету, – сувенир, так сказать, от всего сердца. Извините, у меня к вам будет еще один вопрос, только один: вы случаем не знаете, не упоминала ли ваша мать старой школьной тетради в синей обложке? Подумайте, пожалуйста, я буду вам очень обязан.
– Ничего такого я не помню, будьте здоровы, – ответила Надин и, навесив на лицо широкую улыбку типа «cheese», захлопнула передо мною дверь.
Я постоял с минуту в нерешительности, прислонившись к стене дома. Больше шестидесяти лет тому назад мимо меня пробежала, стуча каблучками, молодая женщина – она опаздывала, шел холодный дождь, ее ждал любовник, ей вслед сиротливо смотрела застывшая скульптурная группа – сопливая мексиканка с двумя заспанными девочками по бокам. Или она смотрела на своих дочерей, уже сидя в машине? Не помню. Мне вслед никто не смотрит. И дождя нет, светит теплое солнце, и дует сильный ветер. С очередным порывом ветра к моим ногам падают исписанный листок бумаги, очевидно вырванный из ученической тетради, и смятая старая газета: сегодня день вывоза бумажного мусора.
Я позвонил моей университетской подруге Клаве, живущей где-то на севере Калифорнии. Когда-то мы не только вместе учились, но и дружили. Когда-то…
Подругу, по ее словам, разбил ревматизм. Она невероятно, ну просто невероятно хотела бы приехать повидаться со мной в Сан-Франциско.
– А как тебе понравился наш СФ, правда очень классный город? Но сам понимаешь, что…
Я спросил у нее об одном нашем сокурснике, который, по моим сведениям, должен был тоже жить где-то в Калифорнии, не слышала ли Клава чего.
– Дай подумать… Ну как же, конечно, Сёма живет в Сан-Франциско. Они с женой приехали почти одновременно с нами, оба неплохо устроились. Жена, ты ее не знаешь, она была с биофака, недавно его бросила. Что? Нет! Мы с Семеном почти не видимся… Хочешь, я тебе дам его телефон… Вот увидишь, он будет страшно рад… Ну ладно, целую, не забывай… Большое спасибо, что позвонил… До скорой встречи…
«На том свете», – подумал я после того, как моя приятельница повесила трубку.
Семен Тоник! Конечно же, вот где я видел это чертово электрическое одеяло! Меня вдруг как током ударило. В годы учебы в университете мы все жили в общаге, на Ленинских горах[100], и хотя близко я с Семеном Тоником никогда знаком не был, мы изредка пересекались с ним в общих компаниях. Одно из таких «пересечений» я сейчас вспомнил.
Сёма получил из дома, откуда-то с Кавказа, шикарную посылку. Собравшиеся на застолье пили легкое грузинское вино, заедая его чурчхелой и бастурмой. В комнате почти не было места, и я сел на кровать. «А это и есть то знаменитое электрическое одеяло, завернутым в которое родители привезли Сёму на родину, спасая его от американских буржуев?» – прокудахтал один из присутствующих близких друзей Тоника. – «Не ерничай, Гриша», – остановил приятеля высокий худощавый парнишка. Это и был Сёма Тоник. Говорил он приятным баритоном, но меня, помню, больше всего поразила жгучая зелень его узких раскосых глаз. Как же я мог это забыть? Про одеяло-то.
Семен сам поднял трубку:
– Привет! А это вы… какими судьбами к нам в Сан-Франциско? Завтра уже уезжаете? Вообще-то у меня мало времени: сегодня у нас должна состояться деловая встреча… Впрочем, если ненадолго, то давайте общнемся, где вам будет удобно?
То, что Семен в разговоре со мной употребил почти забытую форму глагола общаться, столь модную в шестидесятых прошлого столетия, меня тронуло, и я спросил:
– Семен, можно я вас буду так называть, разве мы с вами на «вы»? Давайте встретимся в кафе «Naked Lunch», на Нижнем Бродвее, неподалеку от метро «Эмбаркадеро», выход один, нужно пройти переулками по направлению к Чайна-таун.
Голос в трубке заметно потеплел.
– Да нет, я на машине. Конечно, давайте на «ты». Вы… ты сказал «Naked Lunch»? Минутку… Есть, нашел, буду примерно через полчаса. Думаю, мы друг друга узнаем.
Уже сидя в вагоне метро я старательно расправил смятый листок, принесенный мне ветром: одно четверостишие, какое-то коротенькое стихотворение, записанное наискосок, что-то жирно зачеркнуто, подростковый захлебывающийся почерк. Расплывшиеся фиолетовые чернила. Вот и все, что осталось от тетрадки со стихами Саши.
…Ну почему, почему умерла Розали, почему не дождалась, когда я вернусь из Нью-Йорка? Розали, скажи мне, милая, почему ты умерла? Ну почему? – Старая была, вот и померла…
«Naked Lunch» – симпатичное маленькое кафе: два столика на улице, узкая комната в старом невысоком доме, в комнате плита, на ней что-то готовит молодой парень, у него два помощника. Никаких тебе туристов, никакого показушного открыточного Сан-Франциско. Напротив кафе красный кирпичный дом с пожарной лестницей, рядом музей Керуака, где-то за спиной кишит, пучится отсюда не видимый Чайна-таун. Со мной здоровается за руку сутуловатый элегантный джентльмен.
– Вы Семен?
– Симха, для друзей.
– А… я… я в Калифорнии проездом, – отвечаю, судорожно соображая, что же мне придумать. Ваш, прости, твой телефон мне дала Клава Вольпе, помнишь ее?
– Как не помнить, когда-то я был безнадежно в нее влюблен.
– Серьезно, вот не знал. А что мы будем пить?
– Здесь, насколько я знаю, есть прекрасное пино, из Хессовской коллекции.
– Ну что ж, давай попробуем. А с Мишей Б. ты видишься?
Ни к чему не обязывающий разговор двух пожилых людей, встретившихся в солнечный полдень в тихом районе города Сан-Франциско после глухой разлуки в пятьдесят лет. Декабрь, чуть ветрено, тепло. Наш разговор постепенно переходит на семью Тоников. Выясняется, что своего отца, Льва Давыдовича, Семен почти не помнит, но зато очень любит мать – знаменитую оперную певицу.
– Как? Ты ничего не слышал о Нино Джапаридзе? Да о ней же столько писали. Особенно после того, как мама, первая из русских певиц, исполнила в Берлине партию Царицы Ночи в «Волшебной флейте». – И без всякого перехода: – Ты ведь знаешь, я родился не в СССР, я родился здесь, в Сан-Франциско, меня поэтому-то и прозвали в школе американцем. В недельном возрасте родители увезли меня в СССР. Времена были те еще, ну ты сам помнишь.
Вино из Хессовской коллекции пьется удивительно легко. Заказываем вторую бутылку. Семен воодушевляется и принимается вспоминать о своем рано погибшем при невыясненных обстоятельствах старшем брате Саше. Знает он о своем брате немного, но видно, что тема его не отпускает.
Я протягиваю моему собеседнику пластинку:
– Это тебе от меня подарок. Слышал об этой записи?
Склонившись над хрупким виниловым диском, Семен не без труда читает написанное в центре круга.
– Ух ты! А я и не подозревал о существовании этой записи. Это мне? Ну спасибо, огромное спасибо, обязательно дома послушаю. – Он некоторое время молчит и продолжает, разговаривая как бы с самим собой: – A знаешь, я ведь тоже присутствовал на этом концерте, – улыбается, прислушиваясь к чему-то еле слышимому, – да, присутствовал, но только в животе, мама мне много раз об этом концерте рассказывала.
Я сдерживаюсь из последних сил. Не хочу ничего говорить. Жутко жалею, что устроил эту дурацкую встречу. Как бы закончить побыстрее и деликатно смотать удочки.
– Сёма, вот листок с обрывками каких-то стихов, тебе он знаком?
Он выхватывает у меня помятый листок из рук, расправляет его и читает вслух:
Куст заплаканностей и чудачеств,
в неумолчном говоре листвы
я очнулся; путь мой обозначен
вдалеке от войн и от стрельбы… —
Что это? Если говорить откровенно, то слабовато, да и рифма «листвы – стрельбы» – не ахти. Чье это? Почему ты мне это показываешь?
Семен Тоник внезапно спохватывается и поднимает на меня глаза: узкие, пронзительно-зеленые, эти глаза ничего не потеряли от своей остроты. Не буду ему отвечать; встану и уйду, и никогда меня здесь не было:
– Это начало стихотворения, которое Александр Тоник написал в Тбилиси в 1942 году. Ему было четырнадцать лет. Вот еще, смотри, но от этого сохранилась только одна строчка: «Под горой, у Метехи, где разбилась звезда…»
– Простите, откуда у вас этот листок? – Никто, кроме русских, так долго не общается на «вы», прежде чем рискнуть перейти на «ты», но и никто так мгновенно не возвращается к первоначальной форме общения при первом же сигнале возникающей опасности. – Каким образом к вам попал этот листок? Что все это значит? Вы были знакомы с моим братом Сашей? Почему вы мне раньше об этом не сказали?
– Саша был тебе не братом, а отцом, – я боюсь остановиться, – это твоя бабушка была оперной певицей, а не мама, твоя мама всю жизнь прожила в Сан-Франциско, она была замечательной женщиной, ее зовут… ее звали Розали Кац, она была продавщицей в магазине своего отца, магазин назывался «Life & Light», твой отец ее любил… – спешу как на пожар, – твоя мать умерла неделю назад, ей было девяносто шесть лет.
Семен Тоник встает. Бледный, неподвижный, только прощелины зеленых глаз – лезвиями и насквозь. Плотину неведения, мучившую его всю жизнь, прорвало, не принеся желаемого облегчения. Не говоря ни слова, прячет пластинку вместе с листком в тоненькую папку, одновременно шаря рукой в заднем кармане. Хочет меня ударить? Он достает бумажник, вытаскивает из него пятидесятидолларовую ассигнацию, бросает ее на стол и уходит. Совсем как когда-то его отец.
Семен Львович Тоник по паспорту, а если по-взаправдашнему – Симха Александрович Тоник, уходит вниз по Бродвею, в направлении Фишерменс-Уорф. Он идет, слегка прихрамывая. Вскоре его целиком накрывает тень, и он исчезает за углом. Навсегда. Зачем я сюда пришел?
Я расплачиваюсь и иду – только куда? В наличности у меня имеется ровно сто десять долларов, один чистый носовой платок и ровно никаких перспектив. Мой неказистый багаж застрял на Магеллан-стрит, 215, в доме, который выставлен на продажу. Из кармана у меня торчат листки с какими-то записями. Прохожу мимо кафе «Tosca», где всё – под «Fin du siècle»[101], сворачиваю в Чайна-таун, по правую руку остается Ноб-Хилл, спускаюсь к Унион-сквер, иду мимо негров, радостно поедающих на улице бесплатный гороховый суп, мимо Сити-холл, мимо Уор Мемориал Сентер, иду по направлению к Форест-Хилл. Зайти, что ли, забрать багаж? Зайдешь, а дальше что? Не знаю. Да ну его к чертям собачьим. Продолжаю идти вниз, справа остается Твин-Пикс. Повсюду клочьями шерсти, оставленными глупой овцой, продиравшейся сквозь колючую проволоку времени, висят воспоминания. Голден-Гейт-Парк. Кажется, еще совсем недавно мы гуляли здесь по снегу с Розали. Я страшно устал, иду, еле передвигая ноги, иду по направлению к океану, к оушен. Зачем? Дойду ли я до него, до этого оушен?
За мной резко тормозит автобус. Вот мы и вернулись в начало этой истории. Почти. Почему в этом районе города никогда не бывает солнца и всегда висит густой, липкий туман?
– На этот раз вы сели в мой автобус в правильном направлении, не так ли, дорогой друг? Здравствуйте!
Я уже ничему не удивляюсь и усаживаюсь на теплое сиденье. Автобус проезжает одну за другой 23-ю, 26-ю, 31-ю стрит. В салоне, кроме меня, никого нет. Внезапно шофер поворачивается ко мне, и я вскрикиваю от ужаса. На меня смотрит сквозь тоненькое пенсне запомнившееся омерзительное лицо.
«Папа, а почему мы должны вырвать из БСЭ портрет этого дяди, он что, плохой? Как его зовут? Лаврентий?» – «Лаврентий Павлович Берия. Забудь этого человека, сынок».
Мой ужас длится недолго. Шофер смахивает с лица белый разрисованный платок.
– Извините, сэр, после Хеллоуина осталось, забыл снять.
На меня внимательно смотрит немолодой человек. Жизнь наверняка далась ему нелегко. Я понимающе улыбаюсь и сую ему десятку:
– Возьмите, выпьете пива за мое здоровье. Мы, мне кажется, уже приехали.
Я киваю шоферу и выхожу из автобуса. Он благодарно смотрит мне вслед и долго не выключает фары – помогает сориентироваться, найти путь к океану в этой туманной липкой мути.
Что-то странное происходит в этом шелудивом, мерцающем разноцветными домиками квартале, на самой последней улице в Сан-Франциско, после нее – ничего, Freeway, и еще после – океан. Повсюду бегают маленькие китайцы, почему-то гудят сирены, меня едва не переезжает велосипед с тяжелым прицепом.
– Что тут происходит? – удерживаю я за полу, пробегающую мимо китаянку.
Она, не отвечая, хватает меня за руку и тащит за собой. Мы выбираемся к океану. На мокром песчаном пляже стоит молчаливая толпа и смотрит вдаль.
Метрах в ста от берега виднеется нечто, напоминающее не то подводную лодку, не то громадное темное бревно.
– Что это – русская подлодка? – пытаюсь я пошутить.
Шутить с китайцами? Женщина по-прежнему молчит и показывает рукой на лодку, брошенную кем-то на берегу. Я достаю последнюю в этом мире денежную бумажку – сто долларов, и вкладываю ее в протянутую руку.
С трудом столкнув лодку на воду, мы забираемся в нее – ну и холодная же вода в этом чертовом Тихом океане! Мы гребем – гребет китаянка, я сижу, сжавшись в комок и ни о чем не думая. Темная громада по мере нашего приближения превращается в огромного кита. «Откуда здесь киты?» – хочу спросить (у кого спросить?), мы совсем близко – или это я опять смотрю по телевизору фильм из жизни морских млекопитающих? ТВ, реальность – какая разница. Кит выпускает фонтанчик, открывает пасть и втягивает нашу лодку внутрь. Первое ощущение – невероятно тихо и темно. Воняет рыбой. Пятый акт «Гамлета». Дальше – молчание.