Неважно. Никогда больше, разве что за исключением последнего своего фильма «Невинный», Висконти не удастся передать с экрана такой безумный, почти звериный накал неудовлетворенной и обманутой страсти. В «Чувстве» мы имеем дело с обманутой женщиной, в «Невинном» роль обманутого будет отведена мужчине.
«Черт возьми, синьора на кассе, сказала, что они через полчаса закрывают. Я ничего не успею посмотреть», – и он, ускорив шаги, прошел мимо…
Мимо выставленной под стеклом кожаной куртки, которая была на Рокко в ту ночь, когда Симоне изнасиловал Надю, надругавшись над любовью своего брата, проложив тропу к последующему убийству…
Мимо люстрового зала с ее скрупулезно восстановленной сценой бала из «Леопарда». Разнузданная красота Клаудии Кардинале.
Мимо умирающего Дирка Богарда, по бледному лицу которого стекает грим. Он возвращается – его возвратили из отрезанной от мира зачумленной Серениссимы – в зловещий парадиз Лидо. Композитор медленно проходит по опустевшему пляжу, где его, пусть и не плясками, крестьянской колыбельной Модеста Мусоргского ласково приветствует смерть.
В маленькой темной комнате крутят фильм: ария Виолетты из четвертого акта. Последнее прости. 26 мая 1955 года. Публика в переполненном зале театра Ла Скала рыдает. Мария Каллас и Лукино Висконти. Никаких жиголо, никаких потайных интересов, никаких темных страстей – лишь бескорыстная дружба и сотрудничество двух гениев.
А из соседнего пролета уже выглядывают, паясничают, тянут его к себе за руку, пока еще не задействованные статисты-экспонаты, которых пригласили для участия в сцене свадьбы сумасшедшего игрушечного короля Баварии. Несчастный! Медленно гасят свет.
Он снова оказывается перед портретом матери Висконти. На этот раз он не может от него оторваться: донна Карла только что оправилась от тяжелой болезни и после долгих уговоров согласилась позировать на пленэре, в саду. Придерживая сползающую с плеч шаль, она повернула к нам свое прекрасное лицо, на котором еще видны следы недуга, и, кажется, хочет о чем-то спросить… или сказать… или…
Опомнившись, он бросился искать выход.
Нина Степановна
Болезный дух врачует песнопенье…
Учительница литературы
– Сегодня вечером у меня будет время. Останешься после уроков, и порепетируем, – сказала Нина Степановна.
Селим, вздохнув, согласился. Учился он во вторую смену, занятия заканчивались около семи, значит, идти домой придется в обход, через парк, – не то опять подкараулит соседская шпана и поколотит ни за что ни про что. «Эх, если бы я был Демоном», – подумал не слишком уверенный в себе подросток.
Учительница открыла ключом дверь 8-го «Б», в котором она была классной руководительницей, зажгла свет, пропустила ученика вперед, а сама, пройдя вглубь, присела за изрезанную ножичком и заляпанную чернилами парту.
– Ну давай, Дворкин, начинай читать. На меня, пожалуйста, не обращай внимания.
Мальчик поправил очки, доверчиво посмотрел на женщину, откашлялся и спросил:
– Всё читать, Нин Степанна, или только про клятву? A может быть, лучше начать с того места, где Тамара спрашивает Демона: «О, кто ты…»
Темень за окном пронзил тяжелый вой заводской сирены. «Смена закончилась», – подумал Селим. Наверное, и учительница то же самое подумала. Оба молчали, ожидая, пока вновь наступит тишина. Трехминутное ожидание их сблизило, поэтому совершенно неудивительно, что Нина Степановна, вместо того чтобы ответить на вопрос Селима, неожиданно спросила:
– А я все-таки не понимаю, почему ты выбрал именно «Демона»? Почему не захотел прочесть «На смерть поэта» или «Думу»? У тебя было бы гораздо больше шансов пройти на городской смотр. «Демон» – это, конечно, очень красиво, мне лично нравится, но они там, в комиссии, могут не одобрить: тема какая-то странная для школьника.
– Почему странная? – тихо возразил Селим. – Разве невозможная любовь – это плохо? И вообще, «На смерть поэта» мне не нравится, – закончил он с вызовом.
– Ах, вот как, – учительница, по-видимому, почувствовав, что предложенный ею доверительный тон провоцирует мальчика, мягко добавила: – Ну да ладно, чего теперь спорить, давай читай с самого начала, а после решим, что и как. Только помни то, что я тебе в прошлый раз сказала: читай без придыхания, поменьше эмоций, и старайся выговаривать текст строго, по-мужски.
Очевидную нелепость своих слов «выговаривать по-мужски» применительно к четырнадцатилетнему подростку с ломающимся голосом, Нина Степановна, по счастью, не заметила. Учительнице удалось наконец втиснуть свое пышное тело в тесное пространство парты, она оперлась локтями о черную глянцевую крышку и, уткнувшись подбородком в сложенные блюдечком ладони, закрыла глаза.
– «Печальный демон дух изгнания летал над грешною землей…» – начал Дворкин чуть подрагивающим фальцетом, исподлобья глядя на учительницу, чье лицо оставалось беспристрастным, – издали могло показаться, что она спит. «Вот и отлично», – подумал мальчик и, съехав голосом на октаву вниз, уверенно заскользил по четырехстопному ямбу текста, как по хорошо наезженной дороге. К тому времени, когда он добрался до Казбека, сиявшего, как алмаз, своими гранями, в классной комнате никого не оставалось: наш юный герой вышел на прямой контакт со звездами, с мятежным духом отрицания и любви, с обуянной непонятным ей самой чувством красавицей Тамарой и с завораживающими картинами незнакомой ему южной природы. Где-то готовился к свадьбе старый Гудал.
С Селимом Дворкиным все ясно, но Нина Степановна-то куда подевалась?
Чтобы ответить на этот вопрос, придется покинуть город Пермь, с его поздней осенью, бандитами и прячущимися по домам интеллигентами, и совершить небольшой экскурс в не очень-то богатую, на первый взгляд, событиями жизнь нашей героини. Постараемся быть краткими.
Нина Степановна Ермолова, по мужу Мовчун, родилась незадолго до начала Великой Отечественной войны под Тулой, в семье станционного смотрителя. И если независимый характер и некую толику авантюризма Нина унаследовала от отца, то своей любовью к литературе задумчивая девочка, безусловно, была обязана матери, Наталье Максимовне, в девичестве Тетерниковой.
Детство и юность Нины пришлись на военные годы, учеба – на послевоенное десятилетие. Получив диплом (с отличием) Тульского пединститута, Нина должна была отправиться по распределению в районную школу, но не поехала, и по очень простой причине: она вышла замуж. Свадьбу сыграли уже после XX съезда, скромно и без согласия родителей: ее муж – полковник-кавалерист Александр Петрович Мовчун, для жены и близких просто Саша, – был более чем на двадцать лет старше жены и втайне лелеял надежду выйти в отставку в генеральском чине. Трудно сказать, насколько эта надежда была обоснованной: кавалерийские войска к тому времени начали медленно, но верно расформировывать, а потому заслуженного боевого офицера и героя войны вскоре после свадьбы перебросили на Урал, в большой областной город, раскинувшийся на левом берегу реки Камы, где бывшему гусару поручили командование батальном внутренних войск под кодовым названием «десантный».
Жене его повезло: она сразу по приезде устроилась преподавателем литературы – дореволюционный приют для слепых детей, находившийся наискосок от Дома офицеров, через некоторое время после войны был перелицован в среднюю спецшколу с гуманитарным уклоном.
Поселились Мовчуны на территории Красных казарм в отдельной четырехкомнатной квартире, полной хрусталя, фарфора, темной полированной мебели и прочих недурных вещей, вывезенных Сашей, тогда еще лейтенантом, из фашистской Германии.
Дальнейшая жизнь семьи бывшего гусара-буденновца была небогата событиями: скучное однообразие будней нарушали разве что ежегодные поездки, совершаемые так и оставшейся бездетной парой на Черноморское побережье. Отпуск Мовчун предпочитал брать в бархатный сезон, останавливаясь преимущественно в ведомственных санаториях. В школе Нине Степановне шли навстречу – подыскивали ей замену или просто смотрели сквозь пальцы на отсутствие преподавателя: литература – это вам не математика и не военное дело.
В октябре прошлого года боевой друг Александра Петровича и его бывший однополчанин, майор Караулов Михаил Юрьевич, служивший в десантных войсках в городе Орджоникидзе, уговорил товарища продлить отпуск, заехать в Тбилиси и прокатиться с женой по знаменитой Военно-Грузинской дороге. «Подумаешь, делов-то: приедете с Ниночкой из вашего Сухими в Тбилиси на поезде (всего одна ночь, да еще в литерном вагоне). А тут я вас встречу, город покажу, на базар свожу, шашлычком попотчую… Чача у грузин опять-таки знатная… Да ты знаешь хоть, что такое чача? Эх ты… Кстати, гостиница у нас, брат, в Тифлисе своя. Ну что? Соглашайся. А потом я вас прокачу по Военно-Грузинской дороге. Улетите из Орджоникидзе через Ростов. Авиабилеты беру на себя. Соглашайся, и думать долго не надо! Красотища ведь какая – закачаешься; заодно на Казбек полюбуетесь, воздухом чистым подышите, а то вы на вашем Урале не кислородом – химией дышите. Значит, того, согласен? Заодно и жену побалуешь».
Последний довод на полковника подействовал сильнее всего: Александр Петрович и после шести лет семейной жизни любил жену, как в день первой их встречи, – до неприличия.
Встретить Мовчунов в Тбилиси майор Караулов не смог. Не приехал, но слово, данное другу, сдержал: поездку в Орджоникидзе на машине марки «Победа» (с шофером) организовал; номер люкс с ванной в военной гостинице и авиабилеты по маршруту Орджоникидзе – Ростов – Пермь забронировал.
Вы, конечно, спросите, почему Михаил Юрьевич не приехал на встречу с боевым товарищем? Так время-то какое это было – 1962 год, аккурат конец сентября – начало октября. Газеты еще помалкивали, а международная обстановка быстро накалялась. Что до американцев, так те совсем с катушек съехали: советские ракеты на Кубе им, видите ли, жить мешают. Сегодня мы можем честно признаться, что никаких ракет у нас на Кубе тогда не было; ну если что и было, так всего ничего, от силы с десяток старых, списанных, с бездействующими ядерными боеголовками, и вообще: как в Свиной Бухте куролесить или этого черного, ну очкарика-то Лумумбу подстреливать – это в порядке вещей, а как мы нашим латиноамериканским друзьям забесплатно помогаем, так это, оказывается, нельзя? Запад, видите ли, не потерпит. Свободный мир под угрозой. В гробу мы этот ваш свободный мир видели.