Туфлю с набойками от Микояна (не Анастаса, а сапожника Микояна), которой Никита Сергеич в ООН по столу стучал, все помнят, а то, что в мирном воздухе запахло по вине американцев новой войной, – об этом как-то подзабыли.
Вот так-то, а вы – отпуск. Какие тут отпуска могут быть, особенно у военных. Другое дело Мовчун. Непонятно, почему Мовчуна не тронули, – может, из-за того, что он должен был в январе выйти в отставку? Или просто в суматохе забыли, не до того было?
Не будем ворошить прошлое, хотя и понервничал Александр Петрович, после того как встречавший Мовчунов по поручению Караулова старший лейтенант Пальчиков ознакомил его с обстановкой, порядочно. Понять, какими последствиями могло обернуться его неприсутствие на месте в решающий момент, не составляло большого труда. Обругав про себя втравившего его в это приключение друга, Караулова, Мовчун решил поменять планы: поездку по Военно-Грузинской дороге на хрен отменить и, главное, попытаться любой ценой вылететь как можно скорее домой, на Урал.
Не тут-то было: вылететь из Тбилиси можно было не раньше чем через неделю. Не помогали ни блат, ни угрозы. В конце концов Мовчунам ничего не оставалось, как подчиниться обстоятельствам и ехать из Тбилиси в Орджоникидзе по Военно-Грузинской дороге, – черт с ним, а оттуда уже лететь в Пермь, как и было запланировано.
Свою Ниночку в сложившиеся обстоятельства полковник не посвящал – берег. Да и Нина Степановна, обычно столь чуткая к настроениям мужа, ничего не замечала. Не отреагировала она и на отсутствие мужниного друга, разве что немного расстроилась, узнав о том, что они пробудут в столице Грузии всего два дня вместо предполагавшихся трех.
A в Тбилиси Нина влюбилась сразу и навсегда. В свою очередь и Тифлис, как русские нередко именуют этот город, тоже лежал у ее ног. Так, по крайней мере, казалось этой загорелой, моложавой, обладающей приятной склонностью к полноте и крупными, серыми, слегка на выкате водянистыми глазами женщине. Нине Степановне настолько все здесь нравилось, что даже приставленная к ней в качестве гида болтливая жена лейтенанта Пальчикова не смогла поколебать в ней сладкого, чем-то напоминающего патоку состояния постоянной восторженности и любви.
Днем женщины шатались по широкому тенистому проспекту со звучным и хорошо запоминающимся названием Шота Руставели, пили ядовито-зеленую воду тархун в магазине Лахидзе, пробовали разнообразные местные лакомства «Хачапури, Нина Степановна, едят руками, вот так, – щебетала ее спутница, – но мои, домашние, куда лучше, я вас непременно угощу…» Торговались от нечего делать на базаре: «Ах, какой виноград, умереть можно! Сколько стоит? Да вы что, с ума сошли!» – «А чем это так вкусно пахнет?» – «Это пряность, она называется хмели-сунели, я вам обязательно подарю пакетик. Ой, вы только посмотрите, какие перчики!» И так далее…
Прогуливались, делая вид, что не замечают небрежно скользивших по ним томным мужским взглядам. Не по «ним», а по одной из них: «Ай-яй-яй! Какая женщина! Не женщина – пишка! Да ее и без масла скушат можно». На следовавший за замечанием гортанный мужской смех, они не оборачивались, и Нина чувствовала, как горят ее щеки.
Октябрь 62-го года выдался на редкость теплым, безоблачным, так что Нина Степановна ходила без чулок, в симпатичных чешских босоножках на невысоком удобном каблучке, в новом, купленном в Сочи креп-жоржетовом платье, в крупный красный горошек, и от этого ей казалось, что она все время куда-то плывет, поддерживаемая легкой, ласковой, чуть солоноватой волной. Упоение дневным городом незаметно перетекало в наслаждение долгим грузинским застольем с его необыкновенной едой, божественным вином («О, киндзмараули! Это правда, что его любил Сталин?» – «А как вам понравилась наша белая хванчкара?»), поэтическими тостами, целованием рук, пожеланиями ста лет жизни красавице Нино и ее героическому мужу. Не были обделены вниманием и родители гостей, а вот бездетность пары – в первый вечер полковника с женой пригласили на ужин местные офицеры – была обойдена с деликатностью, свойственной этой гостеприимной нации.
На следующий день гостям показали недавно разбитый на горе парк культуры и отдыха Мтацминда, сводили в зоопарк с редким снежным барсом, подаренным городу персидским шахом Резой Пехлеви во время его последнего визита в Грузию. Посещение картинной галереи Мовчуны вежливо отклонили (это Саша отклонил, Нина дипломатично промолчала), а во второй половине дня гостей повезли на шикарную загородную дачу второго зама командующего Закавказским военным округом, генерал-майора Додашвили.
Вечером, накануне отъезда, накручивая на бигуди свои ломкие и выцветшие на солнце волосы, Нина сказала уже лежавшему в постели Саше:
– Ах, как я им завидую!
К этому времени полковник, решив, что чему быть – того не миновать, более-менее успокоился. Лежа в постели и слюнявя указательный палец, он не спеша перелистывал старую «Неделю» (газету «Правда» Александр Сергеевич изучал по утрам, а потому отозвался не сразу).
– Кому им? – спросил он, взглянув на жену сквозь очки.
– Ну а что бы ты сказал, если бы тебя перевели служить в Грузию? – следуя очаровательной женской логике, ответила Нина вопросом на вопрос и проскользнула в туалет.
– От восторга бы прыгать не стал. Один-два дня с ними хорошо, а дальше, боюсь, могут возникнуть сложности. Я ведь грузин еще по войне помню. Смелые-то они – это точно, и за столом с ними посидеть приятно, но какие-то они заводные; и самое смешное, что через некоторое время живущие здесь русские тоже становятся, как грузины: чванливыми, что ли.
Слово «чванливые» полковнице не понравилось, надув губы, она возразила мужу:
– А по-моему, если люди здесь и чванливые, как ты говоришь (противное какое слово), то их чванство оно… оно… ну как бы это лучше сказать – оно просто пленительное. Вот так – «пленительное чванство»!
– Ну, мать, ты даешь! Ладно, зайчик, давай баиньки: завтра у нас подъем в семь ноль-ноль.
На завтрак Александр Петрович попросил себе глазунью из двух яиц и… слегка перепачкался желтком. Вытирая мужу рот влажной салфеткой, Нина Степановна игриво подмигнула:
– Ты у меня хоть и неряха, зато не чванливый.
Видимо, брошенное вчера слово Нину Степановну чем-то задело.
– Товарищ полковник, за вами приехали, – почтительно изогнувшись, отрапортовала поднявшаяся к ним женщина – администратор гостиницы.
– Пусть подождут, мы сейчас подойдем. Нет, лучше скажите шоферу, пускай поднимается в номер, с чемоданами поможет, – сухо произнес Мовчун, смущенный тем, что посторонние могли увидеть его в неподобающем для военного человека виде.
Невысокий чернявый сержант, чем-то напоминающий притаившуюся дикую кошку, по всей видимости, это и был шофер, ждал в коридоре. Увидев подходящих к номеру полковника с женой, он почти незаметно выправился и что-то пробурчал себе под нос, но по стойке смирно не встал и честь старшему по званию не отдал.
– Здравствуйте, – ни на кого не глядя, быстро проговорила вежливая Нина Степановна и, открыв ключом дверь, вошла в комнату.
Молодой человек, шофер или кто он там, ей сразу не понравился: «Подумать только, с таким придется весь день ехать».
– А честь кто отдавать будет, сержант? Пушкин? – рявкнул Александр Петрович, но, видя, что солдат, вместо того чтобы извиниться, вытянуться во фронт и доложить, продолжает нагло смотреть на него в упор, уже спокойнее добавил: – Ну чего встал-то? Чемоданы сноси. – И добавил про себя, чтобы Нина не слышала: – Такой зарежет – и недорого возьмет.
Нина Степановна взяла с трюмо сумочку, перекинула через руку модный плащ-болонью, одернула надетый поверх платья шерстяной кардиган и, повертев головой – ничего не забыли, – вопросительно посмотрела на мужа. При этом от нее не ускользнуло, что солдат, который выходил из номера, чуть сгорбившись под тяжестью двух саквояжей, слегка хромает. Не ускользнуло от женского взгляда и то, что у парня были необыкновенно красивые руки, впрочем, последнее не имело ровно никакого значения:
– Саша, ну как это возможно? Мы что, так и поедем с этим наглецом? Я с ним ехать не желаю. При всем при том он еще и хромой. Не хочу с ним ехать – пусть ищут замену.
Да, портит человека положение, и это даже в такой передовой стране, каковой являлся Советский Союз в те далекие годы. Что уж тут говорить о нравах власть имущих в других странах. Короче говоря, Александру Петровичу пришлось употребить все свое, скажем прямо, небогатое красноречие, чтобы переубедить жену. Самое интересное заключалось в том, что Нина Степановна сменила гнев на милость не потому, что их шофер, как все в один голос говорили Мовчуну, был одним из лучших, и это, учитывая опасности, подстерегающие путешественников в дороге, было далеко немаловажно, а потому, что вот уже пару лет за ним тянулся след какого-то таинственного не то преступления, не то тяжкого проступка. Одно было несомненно, за этот «проступок» лейтенанта Тенгиза Кобелиа, бывшего адъютанта вышеупомянутого генерала Додашвили, разжаловали в рядовые и лишили обычных для штабных привилегий. Ходили упорные слухи, что бузотеру удалось избежать тюрьмы только благодаря личному вмешательству одной высокопоставленной особы женского пола. Ей же молодой человек был, якобы, обязан сержантскими нашивками и некоторыми другими поблажками, но о том умолчим.
День отъезда Мовчунов из Тбилиси ознаменовался приходом осени. Еще вчера близоруко щурившееся солнечными просветами небо было с утра заложено тучами; заметно похолодало; вдоль Куры дул сильный ветер, гоняя по набережной пожелтевшие листья платанов.
– Ниночка, садись спереди, чтоб не укачивало, а я уж тут как-нибудь пристроюсь, – распорядился полковник, размещаясь на заднем сиденье. – Можно будет и покемарить, а ты любуйся видами, потом мне расскажешь. Тебе, кстати, не холодно? – строго и заботливо спросил он у жены и, положив рядом с собой портфель, с силой захлопнул дверцу.
Нина Степановна сидела молча, поджав под себя ноги (сегодня она была в чулках), как можно дальше отодвинувшись от опасного водителя. Мимо нее пролетал просыпающийся и вдруг сразу ставший чужим южный осенний город – город, в который она еще вчера была так безоглядно влюблена.