– Внесем… – бормотал физик. – Странная логика…
– Говорит Центральная арктическая метеостанция. Ураганный ветер, достигнув поселка Порт, движется в юго-западном направлении с возрастающей скоростью. Всем населенным пунктам, расположенным в этом направлении, принять самые срочные меры. Для самолетов закрыты порты Норильск, Салехард…
В кабинет ворвалась Нитка. Выкрикнула:
– Соколовы!.. – и заревела.
– Я – борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Прошу посадку.
Рая спала на диване, укрытая шубой. Вместо нее дежурила ее сменщица Клава.
– Я – борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Прошу посадку…
Клава подбежала к дивану.
– Рая, Рая! Володя посадку просит.
– Я – Порт. Борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть, вы что, в своем уме? Набирайте предельную высоту и уходите.
– Не могу. Едва дотянул до вас – кончается горючее.
– Куда же ты его дел? Ты же вылетел от нас с полными баками?
– Я – борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть, – спокойно прозвучал голос летчика Володи Войкова. – Поглядите на ваши часы – сколько прошло времени с вылета? Пока дорасчистили полосу, я над ними ходил. Короче – горючее на нуле.
– Черт знает что! – аэродромный диспетчер приплюсовал к черту многочисленную нечистую силу рангом помельче. – Даю начальника. Я разрешить не могу.
Рая и Клава с ужасом переглянулись, потом посмотрели на часы. Секундная стрелка обежала полный круг, пока не раздался начальственный голос:
– Володя, ты меня слышишь? Садись восточнее нас в тундре, там нет торосов. Садиться будешь на брюхо. Ты меня понял?.. Постарайся пройти над скалами пониже.
– Я – борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Вас понял.
В комнату номер пятнадцать поспешно вошли Нитка, директор школы Петр Савельевич и совершенно расстроенный учитель физики.
– Я виноват, – бормотал он. – Я на них накричал… Нитка показала записку. Директор и учитель физики прочитали ее по очереди.
– Погибнут… – Нитка протяжно всхлипнула. – В проливе пурга с двойной силой ду-ует… Там – как в трубе… Их разобьет о торосы.
Может быть, вихрастому первокласснику понравилась роль очевидца, может быть, вид директора и учителя приободрил его, но он тоже вошел, по-свидетельски носом шмыгнул.
– Они одетые были. Ушанки тесемками завязали…
– Ах, как все получилось… Ах, как все получилось… – бормотал физик.
В коридоре толпой стояли ребята, и большие, и маленькие. Они расступились молча, дав дорогу директору и учителю.
Когда дверь в комнату закрылась, Наташка заворочалась во сне и, не открывая глаз, пробормотала:
– Не стягивайте с меня одеяло – мне дует…
– Я – «фиалка». Борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Отвечайте. Как у вас? Отвечайте. Володя, это я, Рая… – Рая закусила кружевной платочек зубами.
Кроме нее и Клавы, в радиорубке находился капитан порта.
– Молчит, – прошептала Рая, не выпуская платка из зубов.
– Ему сейчас говорить некогда. Посадить самолет в такую пургу – онемеешь. – Капитан покачал головой, прошелся вдоль комнаты и снова остановился за Раиной вертящейся табуреткой. – Чембарцев не отозвался?
– Нет…
– Я – борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть… – четко сказало радио.
И Рая, и Клава, и капитан затаили дыхание.
– Я – борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Сел на брюхо. Есть раненые. Пришлите вездеходы.
– Слава богу, – облегченно вздохнул капитан. Вытер платком седые виски и затылок вытер. – Позвоню на гидробазу, распоряжусь насчет вездеходов. Уточните их местоположение.
– Я – «Фиалка», я – «Фиалка»! – закричала Рая в микрофон, прижавшись к нему губами. – Уточните ваше местоположение. Я – «Фиалка». Володя, слышишь меня?
Капитан подошел к столику с телефоном. Не успел он снять трубку, как телефон зазвонил.
– Капитан слушает… – Лицо его сначала выразило досаду, потом недоумение, потом некое беспомощное раздражение, какое бывает у занятых людей, когда их отвлекают нелепостями и ерундой. – Что?.. Какие ребята? Через пролив? Какой пролив?.. Что вы городите?
Рая и Клава, смутно догадываясь, о чем речь, встали из-за стола.
Вдруг капитан все мгновенно понял.
– Через пролив?! – закричал он. – Да как!.. – Но тут же взял себя в руки. Осевшим тяжелым голосом сказал: – Вас понял. Принимаю срочные меры.
– Я – борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть, – сквозь хрипы и свисты прорвался голос. – Точно местоположение дать не можем. Мы приблизительно в пятнадцати – двадцати километрах от устья залива. Будем давать вездеходам радиопеленг. При подходе включим огни.
Капитан подошел к микрофону.
– Борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть, тяжелораненые есть?
– Кажется, нет… В машине лютый холод. Обшивку распороло на застругах.
– Говорит капитан порта. Продержитесь часа три? У нас пропали дети. Ушли в пургу. Вездеходы придется отправить на поиск ребят.
Радио помолчало и ответило как бы со вздохом:
– Что поделаешь, капитан. Постараемся.
Капитан сказал Клаве:
– Включите радиосеть. – Он взял микрофон в руки. По всему поселку, по всем службам и жилым домам разнесся его командирский голос: – Говорит капитан порта! Тревога! Трое ребят из интерната пошли через пролив на остров. Судя по времени, пурга накрыла их в середине пролива. Всем жителям, способным идти в пургу, собраться в клубе порта. Из домов выходить группами, в связке. Морякам с зимующих кораблей, портовым рабочим, работникам аэродрома снарядить спасательные отряды. Повторяю…
– Петр Савельевич, пустите! – Сережка Коновалов, одетый по-штормовому, стоял перед директором в директорском кабинете. Вид у Сережки был решительный и отважный. Не напрасно собирался Сережка Коновалов в военное училище.
Директор сидел за столом, уперев голову в скрещенные ладони. В дверях толпились десятиклассники, как и Сережка Коновалов, одетые по-штормовому.
– Петр Савельевич, мы уже не дети! Директор переместил ладони к ушам.
– Петр Савельевич, мы уже почти солдаты. А вы…
– Выйди вон, Коновалов.
– Петр Савельевич, меня нужно обязательно пустить… Петр Савельевич, это я виноват. Я пацанов в кладовую запихал.
– Слышите, Коновалов, вам говорит старый, больной человек… – Директор действительно казался очень старым и очень больным. Думал директор о том, что пора ему на пенсию, что уже не может он воспитывать детей, как нужно.
– Петр Савельевич…
– Сережка, я тебе сказал – выйди вон! – Директор поднял голову. – В школе, Сережа, все дети, кроме учителей и обслуживающего персонала.
Десятиклассники в дверях, в том числе здоровенный штангист, который смог бы, не напрягаясь, посадить старого директора на шкаф, опустили головы.
– Петр Савельевич! – в последний раз с безнадежным отчаянием выкрикнул Сережка Коновалов.
На радиостанции капитан порта, уже одетый, чтобы идти в пургу, говорил в микрофон:
– Спасательный отряд с кораблей, пойдете по центру пролива. Спасательный отряд с острова, вы пойдете вдоль вашего берега. Растягивайтесь в цепь, чтобы сомкнуться с моряками. Я поведу отряд порта и добровольцев. Поддерживайте связь со мной и с «Фиалкой». Мои позывные «Парус». Вездеходы и собачьи упряжки зверпромхоза пойдут вперед. Всё! Выходите на лед.
Говорят, сны нужны человеку, как некий громоотвод. Если человек не видит снов, его мозг быстро устанет, а то и вовсе сгорит.
Наташа видела сны с танцами, с цветами и шумными аплодисментами и любила их пересказывать. На что Ленька неизменно ей говорил:
– Завела канитель. Ничего ты не видела – одно твое бахвальство.
Сам Ленька смотрел сны уютно, как смотрят кино. Себя во снах он воспринимал как бы со стороны.
В этот раз видел Ленька летнюю тундру, всю в разноцветных травах, синее море и толстых чаек, важно расхаживающих у самой воды. Как будто он, Ленька, сидит на железной бочке из-под бензина, которую отец насадил на врытый в землю столб, приладил ручки крестом и при помощи этом конструкции, накручивая на нее трос, вытаскивает из воды то тяжелую моторную лодку, то брюхастых белух, у которых спина отливает синим, как вороненая сталь.
Сидит Ленька на бочке и ничего не делает. Отец с матерью ушли на моторке селедку ловить – Леньку с собой не взяли.
Ленька подумал: «Что я – Наташка, чтобы меня не брать? Я побыстрее мамы могу управляться с сетью».
Скачут вокруг Леньки собаки, приближаются к нему вплотную, чтобы его в нос лизнуть и еще как-нибудь выказать собачью радость. Гонит их от себя Ленька, отпихивает и хохочет. Только Казбек, собака серьезная, вожак, к нему ласкаться не лезет. А больше всех лезет Жулик, лохматый и звонкий. Вдруг собаки остановились, уши насторожили и прянули в тундру. Почувствовал Ленька тревогу в сердце, соскочил с бочки, побежал вслед за собаками. А бежать и не нужно. Идет по лощине прямо на собак олененок. Идет, качается на ломких ногах. Голову опустил. Ленька кричит собакам:
«Назад! Назад!»
Стали собаки, окружив олененка кольцом. Рычат, поскольку все, как одна, ездовые и охотничьи. Ленька их растолкал – они рычат, – подошел к олененку, а шкура у олененка серая, даже багровая и шевелится.
«Гнус», – догадался Ленька. Провел рукой по спине олененковой. Олененок вздрогнул, рука вся в крови. Ленька с себя свитер стянул, стал им хлестать олененка и тереть, чтобы гнуса раздавить. Потом, охватив его шею руками, потянул к воде, к морю. Идет олененок, от гнуса слепой. Следом собаки идут, хвосты поджали – почувствовали привыкшими к людям сердцами, что в эту минуту лаять не следует.
Ленька завел олененка в воду. Поливает его из ладошек, и мошка стекает, как серая краска. А там, где мошка слиняла, – шкура олененкова становится белой. Моет Ленька олененка. Глаза отмыл. Из ушей гнуса выгнал. Стоит олененок белый, слабый-слабый. Глядит на Леньку большими лиловыми глазами.