– Эх, дети… – услышала она, закрывая дверь. Это сказал отец.
Мария Степановна мягко запротестовала:
– Ничего, ничего. Она устала с дороги…
Наташе хотелось плакать. Тут еще кот Василий попался ей под ноги. Посмотрел на нее непочтительно, пренебрежительно, даже нагло и заорал:
– Умру – не забуду! – И полез на высокую березу.
Тут еще хулиган Витя – Консервная банка захохотал. Он сидел на заборе с громадной рогаткой, которую на Наташиных глазах зарядил зеленым яблоком, и в нее прицелился. Под забором в крапиве стояли гуси.
– Я тебе уши нарву! – погрозила Наташа.
Гуси загоготали, зашипели, двинулись на нее.
– Руки вверх! – сказал хулиган Витя. Но стрелять не стал, побил яблоко о забор и принялся из него сок высасывать, наверно, такой кислый, что у Наташи скулы свело и по всему организму прошла дрожь.
– Как тебя земля держит? – спросила Наташа.
– А я на заборе, – объяснил хулиган Витя.
Разноцветные дома поглядывали на Наташу с холмов и пригорков, а также угоров и косогоров. И сараи. И сараюшки. Они как бы приглашали ее зайти, заглянуть, приобщиться. Но она торопилась, одинокая и замкнутая в себе.
Наташа перешла мост, поднялась по тропинке на косогор, где росли сосны. Она хотела пойти на Девушкину гору, чтобы посидеть там и погрустить на скамейке, но почему-то раздумала и, прислонясь спиной к сосне, стала глядеть на реку.
«Наверно, меня хорошо видно с моста, – подумала она мимолетно. – Наверное, я в белых брюках и желтой блузке-безрукавке красиво смотрюсь возле сосны. Как у художника Дейнеки».
Чувствовала себя Наташа очень одиноко. Она бы ни за что не созналась, но чувство одиночества, этакой отринутости, доставляло ей щемящее наслаждение, – оно как бы поднимало ее над всем миром.
«Наверно, у той сосны я буду выглядеть еще эффектнее. Там мох серебристей и сама сосна ярче».
Река сверху казалась чернильно-синей. Мост розовым. Песок желтым в сиреневых тенях. Ольха была густо-зеленой, почти что черной. «Как у художника Гогена, – подумала Наташа. – Только орхидей не хватает. Да и откуда у нас орхидеи? Цветы у нас мелкие, даже не цветы, а нелепость. Одним словом, полевые». От этой мысли она почувствовала себя еще более одинокой. Приготовилась эффектно заплакать, запрокинув голову и глядя в небо, но тут услышала слова:
– Здравствуйте, милая барышня. Скажите, пожалуйста, как мне пройти на кладбище?
Наташа остроумно съязвила, сказав:
– Неужели вам уже приспела пора? – Повернулась, чтобы, окинув спрашивающего этаким уничтожающим взглядом, добавить: «Действительно, пора, мой друг, пора».
Перед ней стоял мусье Александр, который, если вы помните, приехал в Горбы на французском автомобиле.
– Извините, милая барышня, я хочу справиться, как мне пройти на кладбище.
Наташа сразу смекнула, что перед ней либо артист МХАТа, либо иностранец.
– Это вниз, – сказала она. – Потом снова вверх.
– Я понимаю, – мусье Александр согласно кивнул. – Здесь в Горбах все так – сначала вниз, потом вверх… Вы бы не согласились меня проводить?
Наташа почувствовала прилив благородной вежливости.
– Пожалуйста, – сказала она. – С большим удовольствием.
Мусье Александр не тронулся сразу, он еще постоял немного, глядя на реку, на желтый песок, розовый мост и густо-зеленые, почти черные кусты ольшаника, разросшиеся возле моста.
– Видите ли, – сказал он, сутулясь. – Чтобы постичь красоту, нужно своими глазами увидеть крупный бриллиант. Пусть даже на чужом пальце. Так говорит моя мама.
– Наверное, она права, – согласилась Наташа. – Я никогда не видела бриллиантов, ни крупных, ни мелких.
Мусье Александр посмотрел на нее странно и, как показалось Наташе, слегка насмешливо.
«Буржуй окаянный», – мысленно обругала его Наташа. Но идти по поселку и ловить на себе любопытные взгляды жителей Наташе было приятно. «Давайте, давайте, – говорила она про себя. – Сочините что-нибудь невероятное, сплетники толстопятые». В самом людном месте, возле универмага, Наташа, собрав все свои познания, сказала мусье Александру по-французски:
– Сегодня не жарко.
– Да, день чудесный, – ответил он ей. – Мне кажется, сегодня что-то произойдет.
На кладбище тесно стояли вязы, дубы и липы. Росла бузина, растение непременное в местах, означенных ушедшей жизнью. Березы на кладбище не росли: береза не любит крутой земли, а кладбище в Горбах по непонятной причине как бы катилось с отлогого косогора и самыми тяжелыми могилами упиралось в стену, сложенную из валунов и прошитую спекшимся за века известковым раствором, в который, как зерна, были вдавлены мелкие камушки. Если постоять на кладбище и внимательнее приглядеться, то возникает в голове другой образ, такой, что не скатывалось кладбище с крутого косогора, а, напротив, как и дома живых, с низкого места взбиралось наверх, освобождаясь по дороге от тяжкого камня плит и сени крестов, и утвердилось там легкими кровельными обелисками, простодушно красными, открытыми и бесхитростными. Затем кладбище снова сошло с вершины, как бы откатилось, и расцвело хитроумной вязью железных оградок, крашенных под серебро.
Мусье Александр ходил по заросшим дорожкам ближе к стене. Он держал в руках план, нарисованный на бумажке.
– Где-то здесь похоронена моя бабушка. Вы не знаете?
– Я не в курсе, – сказала Наташа.
Кладбище охватило ее тоской. Она попыталась представить себе образ мамы, но в ее воображении возникли балерина Уланова и старинная киноартистка Вера Холодная.
– Ага, вот она! – воскликнул мусье Александр. – Моя бабушка!
Он опустился на одно колено возле могилы, которая представляла собой тяжелую известняковую плиту с железным кованым крестом. В вершине креста, как лицо, и в концах перекладины, как раскрытые ладони, напряженно темнели медные бляхи с изображением символов святой троицы.
«Почему я не замечала этого креста раньше? – подумала Наташа. – Хорошо бы эти бляхи повесить в будущей моей квартире, в городе Ленинграде. А может быть, и в Москве». Наташа задумалась, где лучше…
Мусье Александр долго молчал, склонив голову. Потом вздохнул, достал из кармана белоснежный платок с монограммой, нагреб в него земли с изголовья могилы, завязал и, положив в прозрачный пакет, спрятал в карман.
Он поднялся. Отряхнул колено. Улыбнулся смущенно:
– Мама просила. Сказала: «Ты едешь на родину. Привези мне землю с бабушкиной могилы». – И, как бы извиняясь, добавил: – Мама совсем состарилась…
Загалдели гуси.
На дорожку вылез хулиган Витя.
– Это Григорий. Это Макар. Это Захар. Это Юрий, – сказал хулиган Витя.
Каждый из четырех гусей, услыхав свое имя, солидно откликнулся.
– Здравствуйте, – сказал хулиган Витя мусье Александру. – Они у меня как собаки. Даже лучше. Хочете, я им скажу – и они пойдут на вас воевать?
Наташа возмутилась:
– Во-первых – хотите. А во-вторых, я тебе все-таки уши нарву.
Хулиган Витя глянул на нее недоверчиво. Был он в трусах и в просторной растянутой майке, не прикрывавшей его тощее тело. Коленки побитые. Большие уши шелушились. Нос облупился. Хулиган Витя ткнул рукой в железный бурый от ржавчины крест.
– Я знаю, – сказал он. – Вы из Парижа. Экскурсанты хотели отколупать от этого креста бляхи. Я не дал… Вот была кутерьма, как они от гусей удирали… – Хулиган Витя захохотал.
– У тебя зубов нет, – сказал мусье Александр и засмеялся тоже.
– Я их сам повыдергал суровой ниткой. Раскачаю сначала, потом обвяжу суровой ниткой – и как дерну! – Хулиган Витя широко открыл рот и забрался в него грязными пальцами. Он шарил там, как в кармане. Что-то нащупал. Сказал, сплюнув: – Бугорочки уже. Новые проклевываются. Хотите – пощупайте. – Он распахнул рот во всю ширь, и мусье Александр заглянул туда серьезно и с интересом.
– Да, – сказал он.
– У меня во будут зубчики! – Хулиган Витя развел руки шире плеч. – Как железо будут.
Мусье Александр сказал:
– О-о…
Наташа поморщилась:
– Кому нужны такие громадные зубы? И не лазай в рот грязными пальцами.
– А это в смоле. Не отскабливается. И песком не отходит. Когда я домой приду – керосином вымою или бензином.
Наташа еще раз поморщилась. Подумала с неудовольствием: «Они не только пальцы, они лягушку в рот запихают. А носы у них такие всегда неопрятные».
Гуси зашипели, как белые змеи, вылезающие из белых корзин:
– Сожрем…
– Не надо, – сказал хулиган Витя.
Гуси повернулись к нему, загалдели, захлопали крыльями. Они спорили с ним и что-то доказывали.
– Она исправится, – сказал им хулиган Витя.
Гуси посмотрели на Наташу неодобрительно, еще немного погоготали, успокаиваясь, и пошли щипать траву мокрицу, в изобилии росшую возле могил.
Хулиган Витя поднялся к тому пределу, где откатившееся с вершины косогора кладбище остановилось и изукрасилось оградками, крашенными под серебро.
– Во! Какие кресты наш колхозный кузнец делает! Как флорентийское железо. А кузнец-то и не видал никогда флорентийского железа. Своим умом допёр.
Студентка Наташа, не без основания считавшая, что она все про искусство знает, даже доросла до понимания тонкостей, воскликнула:
– Ах! Посмотрите, какой эрудит! Что ты про флорентийское железо знаешь?
– А ничего, – сознался хулиган Витя. – Приезжал один дядька в берете из Ленинграда. У него такие щечки пузыриками и борода. Целый день их срисовывал и фотоаппаратом снимал. Он и сказал. Наврал, думаешь?
Наташа хотела ответить – мол, безусловно наврал, но мусье Александр опередил ее.
– Нет, – сказал он. – Так и есть.
Хулиган Витя подтянул трусики, заправил в них разболтавшуюся широкую майку. Робко вытянул руку, тонкую и черную, как обгоревший прут. Указал на вершину бугра:
– Там старинные большевики похоронены. Красные бойцы.
Наташа застеснялась чего-то. Стало Наташе неловко.
– Пойдемте, – сказала она.