Ни на одной из двух больших черных дверей нет вывески, но Экенберг знает, что там, внутри, автомобильная мастерская, где никогда не отремонтировали ни одного автомобиля. Все это только прикрытие для отмывания денег от самых разнообразных преступных махинаций. И за всем этим стоит Брутус Карлссон, хитрый дьявол, не попадавшийся полиции никогда и ни на чем, кроме драк.
Вальдемар выходит из машины, спокойно идет к мастерской и стучит в одну из дверей, вслушиваясь в приближающиеся шаги.
Здесь нужен такой, как Брутус, вот кто может дать ему информацию. Несколько раз он действительно направлял полицейского в нужную сторону, но лишь тогда, когда расследование касалось его конкурента. В понимании Карлссона законы воровской чести распространяются только на тех, кто играет на его стороне.
— Открывай! — кричит Вальдемар. — Открывай!
«Брутус знает мой голос», — думает он и действительно скоро слышит механический скрип поднимающейся к потолку двери.
— Ты? — спрашивает Карлссон. — Какого черта тебе здесь надо?
Перед ним мужчина в джинсах и кожаной куртке. Невысокого роста, но крепко сложен, широк в плечах, и Вальдемар слишком хорошо знает, какая сила скрыта в этом теле. Ходят слухи, что именно Брутус Карлссон стоит за всеми случаями тяжелых избиений и увечий в криминальном мире. Помимо всего прочего, он сломал позвоночник одному поляку.
Лицо у Брутуса широкое, переносицу пересекает шрам, плохо сочетающийся с его светлыми вьющимися волосами.
— Можно войти?
Это одновременно и вопрос, и предупреждение.
За спиной Карлссона в глубине грязного гаража стоят трое мужчин славянской внешности. Все они одеты в тренировочные костюмы фирмы «Адидас» и, судя по всему, не способны привнести в это общество ничего хорошего.
Экенберг входит, и дверь за ним опускается.
Посредине комнаты стоит стол, окруженный шестью стульями. На скамейке лежат инструменты, но здесь не пахнет ни бензином, ни маслом, только сыростью.
Вальдемар решает сразу перейти к делу.
— Йерри Петерссон, — начинает он. — Тебе это имя о чем-нибудь говорит?
Брутус Карлссон смотри на него.
— А кто он?
— Ты знаешь, кто он, — отвечает полицейский, делая шаг в его сторону.
Трое славян подходят ближе, их лица мрачнеют, и Вальдемар видит, как один из них сжимает кулаки.
— Ты явился сюда со своим полицейским гонором, вломился да еще задаешь вопросы про какого-то Конни? — возмущается Брутус.
— Йерри Петерссон.
— Я знаю, кто он. Думаешь, я не читаю газет?
— И?
— Что и?
Вальдемар делает резкий шаг вперед и крепко вцепляется в челюсти бандита пальцами одной руки.
— Хватит дурачиться, дьявол. Что за дела были у Йерри Петерссона с вами, говори!
Славяне медлят, ожидая сигнала вожака, а Экенберг свободной рукой тянет пистолет из кобуры под курткой.
— Ладно, ладно, — гнусавит Брутус. — Одно я могу сказать тебе точно: в этом лене у Петерссона никаких дел с нашими людьми не было. Если б такой парень, как он, работал с нами, я бы знал об этом. Теперь пусти, черт…
Вальдемар разжимает пальцы, потом отходит назад и убирает пистолет в кобуру. Лишь застегнув ее, он понимает свою ошибку. Один из славян налетает на него и бьет кулаком в глаз. Полицейский падает на холодный бетонный пол мастерской, выкрашенный серой краской. Трое славян наседают сверху, дыша ему в лицо чесноком. Вальдемар видит их небритые щеки.
Потом над ним появляется лицо Брутуса Карлссона со шрамом.
— Что ты возомнил о себе, черт? Заявился сюда, угрожаешь… Твои коллеги знают вообще, что ты здесь?
Вальдемар чувствует, как что-то сжимается внутри от ужаса. Никто не знает, где он, случиться может что угодно.
— Они знают, куда я поехал. Если я не вернусь через час, они будут здесь.
Брутус Карлссон делает знак головой, и славяне отпускают полицейского.
— Вставай, — говорит Брутус Карлссон.
Через несколько секунд они с Вальдемаром стоят друг напротив друга в окружении славян.
Взмах руки — Вальдемар инстинктивно нагибается, но удар приходится ему по щеке. Еще один, на этот раз в левый глаз.
— Как ты смеешь бить полицейского! — кричит Экенберг.
— Слушай, ты, — отвечает Брутус. — Я спокойно могу запереть тебя здесь навечно. Я сейчас приведу десяток ребят, избитых тобой на допросах.
Две быстрые оплеухи. Жгучая боль.
Вальдемар плюется, чувствуя, что ему надо выйти отсюда как можно быстрее, достает сигарету.
— Ну а теперь иди, свинья, — говорит Карлссон, и полицейский слышит за спиной скрип опускающейся двери.
«Какого черта, — думает он. — У меня ведь пенсия на носу!»
Малин и Харри приехали в больницу Олерюде на машине, которую забрали возле «Гамлета». Теперь они ожидают за дверями комнаты, пока санитарка меняет Оке Петерссону простыни.
Мартинссон ни о чем не спрашивает, чему Малин рада: последнее, чего ей сейчас хочется, это выслушивать его наставления.
Изнутри комнаты слышатся стоны, но не нытье и не ругань.
На стене коридора, выкрашенной белой краской и покрытой узором из розовых цветов, выделяются часы с черными стрелками на белом циферблате. 14:20. Малин ощущает в своем окаменевшем желудке пиццу, только что съеденную в кафе «Кония». Хотя жирная пища несколько приглушила похмелье, благодаря чему состояние Малин, во всяком случае, не ухудшилось. «В спортзал, — думает она. — И пропотеть как следует».
Слава богу, Харри ничего не сказал по поводу того, что она опять бросила Янне.
Здесь пахнет аммиаком и моющими средствами, дешевой парфюмерией, испражнениями — специфический запах медленно умирающей плоти.
Поодаль в коридоре мужчина в инвалидном кресле смотрит в окно. Дождь только что прекратился, но это ненадолго. Сколько же он вообще может лить?
Дверь открывается, и молодая светловолосая медсестра приглашает их войти. На убранной постели сидит худой человек с резкими чертами лица, и Малин замечает, как он похож на своего покойного сына.
А что, если б Туве умерла в той квартире в Финспонге чуть больше года назад? Тогда бы все было кончено.
Но на лице мужчины с водянистыми серыми глазами алкоголика нет скорби, только одиночество. Его правая рука сжата в кулак — спазм после инсульта. Вероятно, он может говорить. Но что, если он немой или с трудом отличает сон от реальности? Как тогда с ним быть?
Один его глаз, на парализованной стороне, кажется, слеп и вставлен в глазницу, словно старая камера, различающая только свет и темноту.
— Входите, — говорит Оке Петерссон, в то время как вторая медсестра выходит из комнаты. Когда он говорит, один уголок его рта опускается вниз, хотя, кажется, на его речь это никак не влияет.
— Присядьте здесь.
У стены стоит потертый зеленый диван, задернутые коричневые шторы ограждают комнату от осенней непогоды.
Довольно неуютно. Малин смотрит на фотографии в рамках на столе. Женщина. Сначала молодая и красивая, потом постаревшая, с усталыми глазами.
— Ева. Ее забрал ревматизм. Умерла от аллергической реакции на кортизон в сорок пять лет. Приняла его дома, надеялась, что ее реакция на это лекарство ослабла.
Так, значит, твоя мама умерла, Йерри? Сколько же тебе тогда было? Десять? Пятнадцать?
— После этого я бросил пить, — продолжает старик. Кажется, он готов поведать им всю историю своей жизни, довольный, что у него нашлись собеседники. — Взял себя в руки. Покончил с пьянками в парке. Работал на компьютере, стал его изучать.
— Примите наши соболезнования, — говорит Харри.
— Мы хотели подождать, — оправдывается Малин, — но…
— Он был мне сыном, — продолжает Петерссон. — Но мы не общались больше двадцати пяти лет.
— Вы поссорились? — спрашивает Малин.
— Нет, даже не это. Просто он не хотел меня видеть. Я никогда не понимал почему. Ведь я бросил пить, когда ему было шестнадцать.
«Может, ты причинил ему какое-нибудь зло?» — спрашивает про себя Малин.
— Вероятно, я не лучший отец, но я ни разу не ударил мальчика. Думаю, Йерри еще ребенком хотел уйти от всего, что связано со мной. Наверное, он был чище меня.
— Расскажите, каким он был в детстве, — просит Форс.
— Совершенно неуправляемый ребенок. Он делал страшные вещи, дрался и при этом хорошо учился в школе. Мы жили в съемной квартире в Берге, он ходил в школу в Онестаде вместе с детьми врачей. И был там лучше их.
— И как вы ладили друг с другом?
Слова потоком льются из Оке Петерссона.
— Я много работал тогда, очень много. В те годы авиационная промышленность переживала подъем.
Старик поворачивается на постели, тянется за стаканчиком, стоящим рядом с ним на столике, и пьет через соломинку прозрачную жидкость.
— Вы не знаете, были ли у него враги?
Харри говорит мягко, с надеждой в голосе.
— Я знаю о его жизни не больше, чем то, что было в газетах.
— А вы можете объяснить, почему он купил Скугсо? Почему вернулся?
— Нет. Я звонил ему тогда, но он клал трубку каждый раз, когда слышал мой голос.
— Может, все-таки что-то произошло между вами, когда вы еще общались?
Старик как будто о чем-то думает, зрачки его сужаются, прежде чем он отвечает:
— Нет. Разумеется, он был своеобразным человеком и брал от жизни все. Но ничего особенного между нами не происходило. Уже когда он учился в гимназии, прежде чем отправиться в Лунд, я знал о нем крайне мало. Он никогда ничего не рассказывал.
— Вы уверены? — переспрашивает Малин. — Постарайтесь вспомнить.
Старик закрывает глаза, замолкает.
— Мог ли он быть гомосексуалистом?
— Не представляю себе, — Петерссон остается спокойным, отвечая на этот вопрос. — Насколько я помню, он пользовался успехом у девочек. Многие из них звонили по вечерам, когда он учился в гимназии.
— Как он учился в гимназии? Расскажите подробнее.
— Этого я не знаю. Собственно, тогда-то он и отвернулся от меня.
— Итак, Йерри уехал в Лунд?
— Да. И оторвался от меня окончательно.