— А Катарина Фогельшё? — спрашивает Харри.
— Нам надо поговорить с ней, — отвечает Малин. — По-моему, это должно стать нашим следующим шагом.
Она слушает свой собственный голос, хотя больше всего на свете ей хочется сейчас вниз, в спортзал, вдребезги расколотить этот проклятый мешок с песком.
— У вас есть адрес?
— Да, — отвечает Харри, — есть.
Малин включает мобильник. Никаких новых сообщений. Она набирает номер Туве и сразу слышит автоответчик.
«Где ты, Туве? — спрашивает про себя Малин. — Или что-нибудь случилось?»
Она снова видит чудовище, склонившееся над ее дочерью, и узнает в нем саму себя.
Туве, где ты?
«Это мама. Где ты? Ты ведь понимаешь, что я волнуюсь. Перезвони мне, как только услышишь это сообщение».
Туве в кинотеатре. Ее окружает темнота зрительного зала. Филиппа сидит рядом, и обе глазеют на милашку Брэда Питта.[47] Туве любит глупые фильмы. Там так мило целуются, обнимаются и влюбляются. С книгами совсем не так, здесь ей нравится то, что другие находят слишком сложным.
Она старается не думать о маме, о том, что та наверняка не вернется к ним, и о том, что она сама решила сделать. Но как сказать об этом маме? Она расстроится, сойдет с ума, может, выкинет какую-нибудь глупость. Но как сказал папа, я не могу жить с ней сейчас, пока она такая, пока она не бросила пить. И папа должен был сделать это сегодня. Может, уже и сделал.
Брэд Питт улыбается. У него белые зубы. Туве хочется утонуть в этой белизне, погрузиться в нее и оставить в жизни только красоту.
Вальдемар Экенберг прикладывает одну руку к своему все распухающему синяку, а другую кладет на плечо Ловисы Сегерберг и крепко сжимает пальцы.
— Уверен, что у тебя есть места помягче, Сегерберг, ведь так?
Ловисе хочется вскочить и прокричать этому неотесанному провинциалу, чтобы он оставил свои комментарии сексуального характера при себе. Но она слишком хорошо знает этот тип мужчин-полицейских: мачо в любом возрасте, такие люди просто не в состоянии воздерживаться от своих странных и оскорбительных замечаний в адрес коллег женского пола.
Когда-то она пробовала поговорить на эту тему со своей начальницей, но та только покачала головой:
— Когда такая симпатичная женщина, как ты, выбирает работу полицейского, она должна быть готова выслушивать подобные вещи. Старайся воспринимать это как комплимент.
Ловисе трудно видеть комплимент в руке, сжимающей ей плечо. Не говоря ни слова, она выскальзывает из пальцев Вальдемара и кладет папку, зажатую между ладонями, на стол.
Она, Вальдемар и Юхан Якобссон провели в «бумажном Аиде» весь день и просмотрели лишь малую толику документов.
Однако они могут с уверенностью утверждать, что договоры аренды в полном порядке и с компьютерным предприятием тоже, по всей видимости, все нормально: Петерссон получил причитавшуюся ему долю денег, ни больше ни меньше. Он был там инвестором, а не адвокатом, так что конфликта не возникло.
Они не нашли никакого завещания. В течение дня Юхан сделал порядка двадцати безрезультатных звонков, начиная от юристов, чьи имена всплыли в бумагах, и кончая плотниками, электриками и другими рабочими, нанятыми Йерри Петерссоном в Скугсо. И никто не сказал о нем ничего интересного. Похоже, свои обязательства он выполнял безупречно.
Часы на стене, оклеенной желтыми ткаными обоями, показывают 14:25.
Ловиса смотрит на Юхана, приятного и скромного полицейского, в отличие от Вальдемара. Безобидного и компетентного.
Вальдемар тоже компетентен, это очевидно. За обедом в кафетерии в здании криминалистической лаборатории она заметила, что коллеги относятся к нему с тем уважением, которое обычно оказывают полицейским, действительно знающим свое дело.
— Время начинает тянуться, — ворчит Экенберг, усаживаясь перед монитором, высвечивающим аккуратные папки с содержимым жестких дисков Йерри Петерссона.
— У меня в голове мутится, — поддерживает его Юхан. — Как много бумаг!
— Единственное, что может иметь отношение к нашему делу из того, что я нашла, это совместная кампания Йерри Петерссона и Йохена Гольдмана по продвижению на рынке его книг и интервью. Она явно не была успешной. Или где-то еще есть деньги, или такова была капитализируемость известности Гольдмана, и интерес к нему не стоил большего.
— Капитализируемость, — повторяет Вальдемар. — Женщина, ты выражаешься, как какой-нибудь гей.
— Мы скажем об этом на следующем собрании, — говорит Юхан.
— Собрание завтра рано утром, — напоминает Экенберг, и Ловиса отмечает про себя, что, наверное, нет человека, который подходил бы для бумажной работы меньше, чем он.
Катарина Фогельшё в темных джинсах и розовой тенниске сидит, откинувшись, на диване от «Шведского олова»,[48] насколько может судить Малин, который стоит целое состояние. Узор на ткани работы Йозефа Франка:[49] загадочные черные змеи в яркой осенней листве на голубом фоне.
«Состояние, — думает Малин. — По моим меркам, во всяком случае».
Она чувствует, насколько не вписывается в этот интерьер, понимает, как выглядят ее дешевые джинсы из магазина «Н&М» и шерстяная рубашка, как вульгарны ее гетры и как она в целом неухоженна по сравнению с Катариной. Форс хочется вжаться в стенку. Но она знает, что так не годится, что она должна скрывать свою неуверенность под маской решительности.
Перед ними изящный деревянный стол с тремя чашками кофе, хотя к ним, однако, не прикасаются ни Малин, ни Харри, ни Катарина. В комнате пахнет моющими средствами с лимонной отдушкой и какими-то известными дорогими духами, но Малин тем не менее не может их определить. На стенах картины. Классика с той же аурой качества, что и коллекция Йерри Петерссона. Множество портретов женщин, стоящих у окна, в нежных тонах. Все они будто ждут чего-то. Форс обращает внимание на портрет дамы в голубом. На картине женская фигура, стоящая у окна и наблюдающая за морем, окутанным туманом, Малин читает подпись: Анна Анкер.[50]
Мимо огромных окон гостиной медленно течет Стонгон, и дождевые капли, ударяясь о поверхность воды, образуют маленькие, мгновенно исчезающие кратеры. На другом берегу реки, в сторону улицы Таннерфорсвеген, взбираются по склону холма просторные виллы. Хотя жить, кажется, лучше все-таки на этом берегу, ближе к центру.
Насколько известно Малин, Катарина Фогельшё проживает одна в большом доме, выстроенном в тридцатые годы в стиле функционализма[51] у самого Стонгона. Сейчас она настроена более дружелюбно, чем тогда, на драйвинг-рэйндже.
— Спрашивайте, — с улыбкой обращается она к полицейским. — Постараюсь ответить как можно лучше.
— Знали ли вы, что ваш отец пытался выкупить Скугсо у Йерри Петерссона? — спрашивает Харри.
— Я знала, и мне это не нравилось.
— Почему?
— Для меня это был пройденный этап. Ведь у нас и без того есть все, что нужно. Хотя, разумеется, я не могла ему помешать. Йерри… Йерри Петерссон был законным владельцем замка. И все на этом.
— А ваш брат? — спрашивает Малин и смотрит на Катарину.
Та будто борется с чем-то, и Малин кажется, что, если спросить ее прямо, она заговорила бы и открыла некую тайну, которая повела бы их дальше.
— Он как будто был согласен с отцом.
— Вы злились на него за его аферы?
— Так вы знаете об этом?
Катарина разыгрывает удивление.
— Очевидно, отец допустил ошибку, доверив моему брату семейный капитал. Он никогда не был финансовым гением. Но была ли я зла? Нет. Вы знаете о датском наследстве?
Малин кивает.
— И вы по-прежнему верите, что мы убрали Петерссона с дороги только потому, что он был единственным препятствием между нами и Скугсо?
Малин смотрит на напарника. Его взгляд блуждает где-то за окном, и она пытается угадать его мысли. Карин Юханнисон? Может быть, а может, и нет. Ты ведь женат, Харри, хотя кто я такая, чтобы осуждать тебя? У нас общие тайны, Харри.
— Вам следовало бы рассказать нам об этом на площадке для гольфа, — укоряет Катарину Малин.
— На драйвинг-рэйндже, — поправляет Катарина и пожимает плечами.
— Как вы думаете, почему ваш брат убегал от нас?
— Он сел за руль пьяным и не хотел угодить на месяц в тюрьму. Фредрик страшно пуглив, как я уже говорила.
— Вы живете здесь одна? — спрашивает Малин.
— Да, я живу одна с тех пор, как развелась.
— А дети есть?
— Нет, слава богу.
— А любовник? Врач. Он живет здесь?
— Что вам до него?
— Простите, — извиняется Малин. — Разумеется, нам нет до него никакого дела.
— Здесь нет никакой любви, — еще раз поясняет Катарина. — Всего лишь несколько сеансов действительно хорошего секса — вот что время от времени нужно женщине. Вы ведь знаете, как это бывает, да?
СМС от Туве.
«Слышала твое сообщение. Я была в кино».
Все верно. Она собиралась в кино.
Что мне ответить?
Малин отвечает: «Отлично! Я знаю». А не: «Ты приедешь вечером?»
Харри за рулем. Везет ее домой, в квартиру.
Только бы выдержать еще один вечер одиночества, если он мне предстоит.
Юбки.
Рубашки.
Сандалии.
Фотоальбом.
Малин входит в свою квартиру и видит всю свою жизнь, сваленную на полу в кучу.
Сумки и коробки с ее одеждой, обувью, книгами и прочими вещами. Все аккуратно разложено. Когда Малин понимает, что произошло, ей хочется плакать, и она опускается на пол в прихожей. Однако как ни старается выдавить из себя слезу, ничего не выходит.
«Мои вещи — это я сама, — думает она. — Нет, это даже не я. Они скорее свидетельства бессмысленности моего нынешнего существования».
Янне приезжал сюда днем с ее вещами. Открыл входную дверь ее запасным ключом, а потом бросил его в почтовую щель.