Ректор Биргитта Свенссон, прокуренная сорокалетняя женщина в сером костюме, стоит рядом с Малин. Она постукивает пальцем в маленький черный микрофон, призывая аудиторию к вниманию.
— Мы начинаем, прошу отключить мобильные телефоны.
К изумлению Малин, в зале воцаряется полная тишина. Отключаются последние телефоны, разговоры переходят на шепот, прежде чем смолкнуть совсем.
В помещении пахнет промокшей одеждой и сырой штукатуркой.
— Позвольте представить вам Малин Форс, инспектора полиции Линчёпинга. Она расскажет вам о своей работе. Поприветствуем нашу гостью!
Аплодисменты. Кто-то свистит. Когда в зале снова устанавливается тишина, Малин начинает нервничать. С чего начать? Тело ноет, не получив привычной дозы алкоголя. Малин фиксирует взгляд на стенных часах. 9:09.
Ей предстоит говорить целый час. О чем? Эти молодые люди, кажется, знают о жизни все — и в то же время ничего. Не стоит недооценивать их жизненный опыт, и все-таки… Что они знают о преступлениях, о насилии? По крайней мере, некоторые из них сталкивались с чем-то подобным дома.
Как Туве. Я ударила Янне у нее на глазах. Как я могла?
Они ждут.
Проходит минута, другая, а Малин до сих пор не произнесла ни слова.
Ученики недовольно ерзают на стульях.
— Я работаю с тем, — начинает Малин, — что принято называть преступлениями против личности: с изнасилованиями, избиениями…
Она делает паузу; аудитория напряженно ждет.
— …и убийствами. Вам известно, что такое происходит даже в нашем относительно спокойном городе.
Дальше все идет само собой. Малин рассказывает о типичных ходах в расследовании, приводит примеры из своей практики, оставляя в стороне самое страшное.
— Мы делаем все, что в наших силах, — заканчивает она. — И надеемся, что работаем не напрасно.
Недомогание прошло — сконцентрировавшись на докладе, Малин будто забыла о нем. Но когда ученики начинают расспрашивать ее об убийстве, которым она занимается сейчас, Малин чувствует, что силы ее на исходе.
— Благодарю вас за внимание, — говорит она, прежде чем слушатели успевают задать очередной вопрос, и сходит с кафедры.
Зал оглашается аплодисментами, снова слышится свист.
«Это часть ритуала, — думает Малин. — Они будут аплодировать и свистеть независимо от того, о чем им рассказывают: о полицейском расследовании или о Холокосте».
У выхода к Малин Форс подходит ректор.
— Все прошло хорошо, — говорит она. — Они даже задавали вопросы, чего почти никогда не делают. Их явно заинтересовал ваш рассказ.
— Я заметила, — соглашается Малин. — Вопрос в том, чему мне удалось сегодня их научить.
Ректор приобнимает Малин за плечи.
— Не будьте слишком требовательны к себе.
Малин хочет выскользнуть из ее объятий, но ректор смотрит ей в глаза, словно удерживая взглядом.
— Вы сами видели, что они кое-чему научились, и я благодарна вам за это. Чашечку кофе? Можно в учительской.
К своему собственному удивлению, Малин соглашается.
Вальдемар и Юхан ушли в буфет, оставив Ловису Сегерберг одну в «бумажном Аиде». Чем бы ей сейчас заняться: сесть за компьютер Фредрика Фогельшё или порыться в какой-нибудь папке с бумагами?
Ловиса задумывается и почему-то вспоминает Малин Форс. Неужели правда то, что о ней говорят? Что она вела машину в нетрезвом состоянии, но дело замяли; что как только расследование закончится, она отправится в реабилитационный центр для больных алкоголизмом? Все мы люди, и даже стражи порядка иногда совершают ошибки. Непогрешимые, самоуверенные типы даже в полиции никому не нужны. Смогут ли коллеги обойтись без Малин? Вряд ли, она из тех, на кого всегда можно положиться, кто задает в группе тон.
Может, стоит побеседовать с ней за чашечкой кофе как женщина с женщиной?
Ловиса тут же отгоняет эту мысль, поднимается и оглядывает комнату.
На полке у двери лежит одинокая черная папка. Бог знает, как она туда попала. Ловиса берет папку и возвращается на место. Внутри три чистых листа бумаги, а под ними конверт без штемпеля. Под конвертом Ловиса обнаруживает еще один лист, на котором что-то неразборчиво написано от руки.
Ловиса чувствует, как время остановилось и у нее холодеет внутри.
Не это ли письмо они искали здесь все эти дни?
Биргитта Свенссон откидывается на спинку зеленого кресла и откусывает от марципанового пирожного. Малин греет руки, обхватив ладонями чашку.
Сейчас они одни в учительской и наслаждаются тем покоем, который навевают только запах свежесваренного кофе и вид стеллажей, уставленных книгами.
— У нас в школе есть одна серьезная проблема, — говорит Биргитта, — издевательства над маленькими и слабыми учениками. И что бы мы ни делали, нам никак не удается ее решить.
— Вам не дают покоя какие-то конкретные хулиганы?
Малин вспоминает парней из поселка Юнгсбру, которых допрашивала несколько лет назад в связи с расследованием убийства. Они держали в страхе всю школу.
— Если бы все было так просто! — восклицает Биргитта. — Вчерашние жертвы становятся на место истязателей. Хулиганы приходят и уходят, а проблема остается.
— И как же вы пробовали ее решить?
— Устраивали лекции, занятия в группах, индивидуальные беседы. Это как заразная болезнь, которую не остановить никакими средствами. Иногда нам казалось, что мы победили ее, однако потом все начиналось опять.
— Может, это все-таки вопрос времени? Уйдут нынешние старшеклассники, — и проблема постепенно разрешится сама собой.
— Но ведь школа и сейчас должна нормально работать!
Малин вспоминает Туве. «С ней такого никогда не случалось. Что бы я делала, если бы над ней издевались в школе? И думать об этом не хочу».
— На прошлой неделе, — продолжает ректор, — одному восьмикласснику натерли щеки наждачной бумагой в школьной мастерской. Оказалось, что группа восьми- и девятиклассников преследовала его только за то, что у его родителей старый автомобиль. Представляете? Каждый считал себя вправе обидеть его всего лишь потому, что это делали другие. Мы так и не нашли главного виновника, только соучастников.
Свенссон тянется за новым куском миндального пирожного.
— Наждачной бумагой, — повторяет Малин. — О боже!
— Он действительно выглядел ужасно, — вспоминает Биргитта. — Лицо как кровавая маска.
Напротив входа в школьную столовую висят плакаты, призывающие дружить со всеми и никого не оставлять в одиночестве. «Любой человек уникален!»
«Утопия, — думает Малин. — Покажи горло, и кто-нибудь обязательно вонзит в него клыки».
Может, Йерри Петерссон с Фредриком Фогельшё всего лишь показали горло?
Бойся выглядеть слабаком!
На одном из плакатов изображена группа школьников; на нем поодаль, в углу, стоит одинокая девушка. В верхнем углу плаката призыв: «Всем нужны друзья. Ты можешь стать ее другом!»
Снаружи дождь прекратился, и Малин направляется к автомобилю.
Она вспоминает Андерса Дальстрёма и то, что говорила ей Стина Экстрём о нем и о своем сыне: Андерс, похоже, был одинок, а Андреас его опекал, он единственный дружил с ним.
Дальстрём навещал Ясмин, хотя совсем не знал ее.
Малин вспоминает анонимный звонок, о котором говорил Даниэль. Мужской голос.
Наконец, «Повелитель мух». Почему именно это, Андерс? Книга о детской жестокости…
Малин вставляет ключ в дверцу автомобиля, а через двадцать минут сидит в «бумажном Аиде» вместе с Харри, Юханом Якобссоном, Ловисой Сегерберг, Вальдемаром Экенбергом и Свеном Шёманом. Перед ними прозрачная пластиковая папка, внутри которой лежит письмо. Конверт подписан от руки черным карандашом. Почерк разобрать трудно.
«Я все знаю об аварии, — вот что написано в том письме. — Пришло время заплатить. Скоро я свяжусь с тобой. Жди».
— Итак, Йерри Петерссона шантажировали, — говорит Свен. — Но кто?
— Юнас Карлссон? — предполагает Вальдемар.
— Не исключено, — отвечает Харри. — Но у него алиби на время убийства. Нам надо сверить почерк, и потом, на письме должны быть отпечатки пальцев. Кто еще мог знать, что в ту ночь машину вел Петерссон? Ведь если верить Юнасу Карлссону, он никому не рассказывал об этом.
— Но Юнас Карлссон пьет, и сам в этом признался. Не проболтался ли он спьяну? — ухмыляясь, подает идею Вальдемар, и Малин принимает его усмешку на свой счет.
— Йохен Гольдман, — говорит она, — вот кто еще знал. Ведь он любит рассылать анонимные письма. Может, и он нуждался в деньгах. Что мы, собственно говоря, знаем о его финансах? Так ли он богат на самом деле, как о нем говорят?
— Фогельшё, — подает идею Ловиса. — Может, таким образом они хотели заставить Петерссона уехать?
— Да! — вспоминает Свен. — Я получил распечатку телефонных разговоров семьи Фогельшё. Ничего интересного. Ни одного звонка Йерри Петерссону или от него. Я вообще не думаю, что это письмо написал кто-нибудь из них, это не в их стиле.
— Но ведь кто-то звонил Петерссону из автомата возле «Икеа», — напоминает Малин. — Что это был за звонок?
Она снова вспоминает анонима, о котором говорил Даниэль Хёгфельдт. Тот тоже звонил с неизвестного номера. Из автомата? Вряд ли удастся установить, не запросив распечатку телефонных разговоров Хёгфельдта. Последнее практически невозможно, если учесть, что он журналист.
— Пошлем письмо в лабораторию, — говорит Свен. — Может, там что-нибудь найдут. Подождем, что скажут криминалисты. К допросам перейдем, когда у нас будет что-то конкретное.
— Думаю, мне следует еще раз поговорить с Андерсом Дальстрёмом, — говорит Малин.
— Почему с ним? — спрашивает Юхан.
— Интуиция подсказывает.
62
Малин жмет на педаль газа. На этот раз она решила ехать одна туда, куда направляет ее интуиция. Харри не протестовал, но Форс знает, что Свену это не понравится. Ведь если она на верном пути, то подвергает себя опасности. Хотя какое это имеет значение? Есть вещи, которые открываются человеку только в одиночестве, а полицейский, расследующий убийство, всегда готов к встрече с насилием.