Малин кивает, оглядывая комнату. Смотрит на банки и пузырьки за стеклянными дверцами аккуратных шкафчиков.
— Я уже задавала вам этот вопрос, — говорит она, — тем не менее повторю его: работал ли Дальстрём в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое октября и в ночь с четверга на пятницу на прошлой неделе?
Медсестра достает с полки журнал и внимательно просматривает страницы, отыскивая нужное место, словно хочет показать всем своим видом, что понимает важность вопроса, заданного инспектором полиции.
— Согласно расписанию, он должен был работать обе ночи.
— Согласно расписанию?
— Да, иногда они меняются друг с другом, не ставя меня в известность. Может, это не совсем правильно, но так уж сложилось.
— Вы можете оказать нам одну услугу? — Малин умоляюще смотрит на медсестру. — Выясните, пожалуйста, не подменял ли кто Андерса Дальстрёма в те ночи?
Женщина кивает.
— Я могу обзвонить всех, кто работает в ночной смене. Но сейчас они наверняка спят. Это срочно?
— Да, — отвечает Харри.
Медсестра уходит, а через пять минут возвращается, в отчаянии разводя руками.
— Никто не берет трубку. Все спят. Может, мне перезвонить вам ближе к вечеру, когда я что-нибудь узнаю?
— Будьте добры, — кивает Малин.
— Вы не знаете, где он может быть сейчас? — спрашивает Харри.
— Он не работал сегодня ночью. Вероятно, дома.
— Но еще с час назад его там не было, — говорит Малин.
— Вы пробовали звонить ему на мобильный?
— Не отвечает.
— Странно, — пожимает плечами медсестра. — Тогда можно спросить у его отца. Он живет в доме престарелых «Серафен». Старик совсем слепой, и Андерс часто навещает его.
— В каком доме престарелых? — переспрашивает Харри.
— «Серафен», — отвечает женщина.
«Серафен, — повторяет про себя Малин. — Там же, где живет Сикстен Эрикссон, изувеченный Акселем Фогельшё».
Полицейские обмениваются многозначительными взглядами.
— Вы знаете, как его зовут?
— Сикстен, — отвечает медсестра. — Сикстен Эрикссон.
64
Сикстен Эрикссон сидит на диване в своей комнате дома престарелых «Серафен», уставившись в пространство невидящими глазами. Стены украшены дешевыми репродукциями в рамках, в нос ударяет запах табака.
«Он слеп и тем не менее будто избегает смотреть нам в глаза», — замечает про себя Малин.
— Несомненно, у него был мотив для второго убийства, — говорил Харри по дороге в «Серафен».
— Возможно, смерть Фредрика — месть Акселю Фогельшё, изувечившему его отца, — кивает Малин.
— Но почему только сейчас?
— Он вошел во вкус после расправы над Петерссоном, как я уже говорила. Вероятно, он вымогал деньги у Йерри, а тот отказался платить. Второй раз убивать легче, он уже перешел границу. Кроме того, он надеялся запутать нас.
— Don’t you just love humans?[78] — спросил Харри.
— А теперь никто не знает, где он, — закончила Малин, не обращая внимания на его последнюю реплику.
Хозяина лесной избушки снова не оказалось дома. Малин позвонила в участок, и комиссар сказал, что объявит Андерса Дальстрёма в розыск: в любом случае его нужно допросить.
Сикстен Эрикссон сидит напротив них, одинокий и погруженный в свою темноту. И здесь тоже нет Андерса Дальстрёма.
— Я выдумал Свена Эвальдссона, — говорит старик. — Андерс взял фамилию матери, Дальстрём. Я не знаю, что он там натворил, но в любом случае не хотел выдавать его полиции. Я защищаю парня, я всегда так делал.
— Мог ли ваш сын отомстить за вас, убив Фредрика Фогельшё? — Малин старается говорить как можно мягче, с сочувствием.
Однако Сикстен Эрикссон не отвечает.
— А что вы знаете о его отношениях с Йерри Петерссоном? — в голосе Харри слышится нетерпение.
— Боль всегда ищет выхода, — говорит старик вместо ответа.
— Он что-нибудь рассказывал вам об этом? — спрашивает Малин.
— Нет, он ничего не рассказывал.
— Где он сейчас может быть?
Эрикссон смеется в ответ на вопрос Харри.
— Даже если бы я знал об этом, то ничего не сказал бы вам. Разве я должен? Он часто приходил сюда, и в этом нет ничего удивительного. С детьми всегда так: что бы ни делали им родители, они возвращаются к ним за любовью и защитой.
Полицейские смотрят в слепые глаза старика, и Малин думает, что Сикстен видит, пожалуй, больше, чем она; кажется, он уже сейчас знает, чем окончится этот жестокий осенний спектакль, и эту мудрость он выстрадал всей своей жизнью.
— То есть вы били его? — уточняет Малин. — Вы били Андерса в детстве?
— Понимаете ли вы, что значит иметь только плоскостное зрение и не воспринимать глубины мира? — спрашивает Эрикссон. — Знаете, как болит нерв в мозгу, он словно горит круглые сутки? Я надеюсь, — старик замолкает, переводя дыхание, — что Аксель Фогельшё страдает сейчас, когда его сын мертв, что он изведал наконец самую страшную муку в жизни.
— А вы не просили сына убить кого-нибудь из Фогельшё, Фредрика или Акселя?
— Нет, хотя, должен признаться, я думал об этом.
Как много всего на этих полках!
У отца были такие же, но он бил меня по пальцам линейкой, когда я добирался до них.
Так что же мне нужно?
Андерс Дальстрём только что пообедал и теперь бродит по отделу строительных товаров универмага «Экхольм».
Веревка.
Клейкая лента.
Почему все так на меня смотрят? Ружье осталось в машине. Я должен положить этому конец, все снова будет замечательно. А потом полиция найдет его, удивится и окончательно запутается.
Я убью его. Ведь все началось с него, не так ли? И папе это понравится.
Андерс Дальстрём чувствует, как беснуются у него в крови последние змееныши. Все пройдет хорошо, как всегда. Ты видишь меня, Андреас?
Я должен уничтожить Фогельшё.
Андерс платит. Потом садится в машину и направляется в сторону Дроттнинггатан.
— Йохен Гольдман, — еще раз слышится в мобильнике.
«Есть голоса, похожие на удар плеткой по самому больному месту, — думает Малин. — Свинья».
Она стоит под дождем на улице Юргордсгатан возле дома престарелых «Серафен», прижав телефон к уху. Раздражена и в то же время чувствует, как внутри растекается странное тепло, начинающееся где-то в самых неподконтрольных сознанию участках тела.
Малин вспоминает загорелое лицо Гольдмана на фоне сверкающей глади бассейна. Жесткость и уязвимость, придающую ему сходство с Йерри Петерссоном.
— Вы что-то хотели?
Малин открывает дверцу автомобиля свободной рукой и опускается на сиденье. Йохен дышит в трубку.
— Фотографии, — говорит она. — Ведь это вы прислали мне снимки моих родителей?
— Какие еще снимки?
Малин видит улыбающееся лицо Йохена Гольдмана. «Разве нам больше не о чем поговорить, а?»
— Вы знаете какие.
— Я ничего не знаю ни про какие снимки. Ваших родителей? Где же я мог снять их? Даже не представляю.
— Вы в Швеции?
— Да.
— Вы заезжали в Линчёпинг?
— Что мне там делать?
— Это вы шантажировали Йерри Петерссона? Вы посылали ему письма с угрозами, вымогали деньги?
— Денег у меня более чем достаточно, если так вообще бывает.
Разверзлись хляби небесные. Град, похожий на маленькие белые зерна, ритмично барабанит по крыше машины.
— Слушаете африканскую музыку?
— Град, — отвечает Малин.
— Если у меня и были дела в Линчёпинге, вряд ли я поехал бы туда сам.
Намеки, колкости.
— Чего вы хотите?
— Я снял номер в «Гранд-отеле» в Стокгольме. Не хотите взглянуть? Мы могли бы весело привести время: выпить шампанского, пофотографировать… Что скажете?
Малин обрывает разговор. Закрывает глаза.
Ей кажется странным, что Гольдман до сих пор существует, что до сих пор где-то живут ее родители и что любому человеческому поступку можно найти сколько угодно объяснений.
Автомобиль проезжает мимо дома Акселя Фогельшё по Дроттнинггатан.
Ни Малин, ни Харри не заметили человека с длинными черными волосами, тенью прошмыгнувшего в подъезд.
Все играешь, Йохен? Все равно ты когда-нибудь отомстил бы мне, ведь ты не прощаешь измены, хотя сам предавал не раз.
Сейчас я парю над равниной и лесом, над замком и полем, где когда-то случилось несчастье. Я пролетаю над домом арендатора Линдмана, вижу, как его русская жена собирает вещи. Она торопится, в другом месте ее ждет новый мужчина. Он богаче Линдмана, так она планировала с самого начала.
Линдман.
Ведь это я увел у него первую жену, когда она приезжала на конференцию в Стокгольм. Мы встретились в баре, а потом она кричала в офисе на Кюнгсгатан. Каково ей было после этого возвращаться в деревню?
Он нашел меня, как и обещал в письме. Я помню тот звонок из автомата возле «Икеа». Его голос был похож на крик и разрывал мне барабанные перепонки.
65
Линчёпинг, сентябрь
Йерри стоит возле своего «Рендж Ровера» на парковке у торгового центра «Икеа» в Торнбю. Монотонный стук дождевых капель по крыше автомобиля напоминает ему зуммер. Стоянка рассчитана на тысячу машин, но сейчас, поздним дождливым вечером, она почти пуста. Вокруг переливаются огнями вывески магазинов: «Иса макси», «Сиба», «Куп Форум». Вдали виднеется башня собора. Медная крыша ее позеленела, а цифры на часах горят так, что, несмотря на туман и дождь, их видно с парковки.
«Жди меня возле машины. Я подойду в одиннадцать», — так сказал ему неизвестный по телефону.
Йерри смотрит на часы, вытирая со лба дождевые капли. Он знает, что ему делать.
На парковку сворачивает красный «Гольф» и останавливается рядом. Дверца открывается, из нее выходит человек примерно одних лет с Йерри.
«Это ты, Юнас? — думает Йерри. — Юнас Карлссон, спасший меня много лет назад?»
Но нет, это не Юнас.
Не дожидаясь, пока человек в зеленой куртке заговорит с ним, Йерри бросается на него, прижимая к передней дверце «Рендж Ровера», хватает за горло и шепчет: