— Что ты о себе возомнил? Кто ты такой? Думаешь, я тебя испугался?
Тело человека в зеленой куртке становится податливым и мягким, словно его мышцы атрофируются от страха, и он выскальзывает из рук Йерри.
— Извини, что так получилось. Я ошибся.
— Ты ошибаешься насчет аварии в ту новогоднюю ночь.
— Да, я ошибся.
— Кто тебе об этом сказал?
— Я получил письмо.
— От кого?
Йерри еще крепче хватает мужчину за горло.
— Я не знаю, — чуть слышно отвечает тот, — на конверте стоял штамп Тенерифе.
Йохен.
— Кто ты?
— Ты меня не знаешь.
Человек в зеленой куртке называет свое имя, и Йерри отчаянно роется в памяти, но ничего не может выудить из нее.
— Мне плевать, кто ты.
Он изо всей силы толкает человека в зеленой куртке, и тот падает на землю. Йерри пинает его и снова кричит: «Кто ты?!»
Человек в зеленой куртке стонет и еще раз называет свое имя.
— Андреас Экстрём был моим единственным другом, — добавляет он на этот раз.
Йохен.
Пунта-дель-Эсте. Мне следовало держать язык за зубами. Бог знает, как ты вышел на этого типа, Гольдман. Но он тебе понадобился, и ты его нашел, ведь так?
Йерри продолжает бить мужчину, лежащего на земле. Он чувствует под зеленой курткой его мягкое тело.
— Так ты хочешь денег, да? Моих денег? Держись от меня подальше, иначе тебя ждут большие неприятности.
Мужчина продолжает стонать; дождь льет как из ведра.
Йерри садится в машину и наблюдает за человеком в зеленой куртке в зеркальце заднего вида: тот ползет по асфальту, а потом пытается подняться.
Дома, в большом пустом замке, он снова набирает на мобильном номер женщины, которая давно хочет слышать его голос.
Но этот разговор так и не состоится, он останется в голове Йерри беззвучным мысленным диалогом. А потом его заглушит гул работающей газонокосилки и топот босых ног по траве. Эта машина никогда не догонит мальчика, а он никогда не убежит от нее.
66
Аксель Фогельшё слышит звонок в дверь, слабый, словно зов о помощи из давнишнего сна.
«Какому черту я еще понадобился? — думает он, направляясь в прихожую. — Полиция? Когда же они, наконец, оставят меня в покое! Меня, со всеми моими недостатками и ошибками, со всем тем, что я потерял. Журналисты? Надо отключить телефон, выдернуть к черту дверной звонок».
Четвертая власть опять осаждает его. А он так надеялся, что надоел им!
Я тоскую, Беттина, по тебе, по нашему сыну. Это единственное, что мне осталось. И я хочу остаться со своей тоской наедине.
Никогда еще звонок не звучал так пронзительно. Кто это, уличный торговец? Свидетель Иеговы?
Аксель Фогельшё смотрит в глазок, но ничего не видит.
Что за черт?
Он вглядывается внимательнее.
Тишина, и на лестнице, похоже, никого нет. «Кому я понадобился?» — только и успевает подумать он, прежде чем дверь распахивается, ударяя его в лоб. Аксель Фогельшё теряет равновесие и падает на пол.
Лежа на паркете, он видит направленное на него дуло ружья. Перед ним возникает человек с длинными черными волосами и глазами, полными скорби, отчаяния и одиночества.
В домике на поляне по-прежнему темно и тихо. В вечерних сумерках вид у него еще более тоскливый, словно он разделяет горести и обиды своего хозяина и вот-вот готов обрушиться, не в силах вынести их тяжести. Харри останавливает машину. Красный «Гольф» Андерса Дальстрёма нигде не виден.
Полицейские выходят из автомобиля. Малин озирается вокруг, стараясь понять, есть ли кто еще здесь, кроме них.
— Дальстрёма здесь нет, — говорит она наконец. — Где же он может быть?
Она поднимается на крыльцо и заглядывает в дом через окошко во входной двери.
На столе в гостиной мерцает монитор.
Малин берется за дверную ручку. Не заперто.
— Мы не войдем сюда, пока у нас нет ордера на обыск, — предупреждает Мартинссон.
— Ты шутишь?
— Да, я смеюсь над тобой, Малин. Дверь открыта, мы подозреваем кражу со взломом. Вперед!
Они проходят в гостиную и видят оружейный сейф. Малин обхватывает пальцами край дверцы — она разблокирована. Внутри охотничий дробовик. На дне сейфа боеприпасы для какого-то другого ружья, но самого его нет.
«Он взял отсюда ствол?» — спрашивает себя Малин. И вслух:
— Где бы он сейчас ни был, он может быть вооружен.
Она проходит в спальню Дальстрёма. Жалюзи опущены. В комнате темно, холодно и сыро.
На скамье напротив экрана на стене установлен кинопроектор. На полу в беспорядке валяются рулоны кинопленки. Проектор заряжен, и Малин, сама не понимая зачем, включает аппарат.
На экране возникает мальчик. Он прыгает по траве и беззвучно кричит, словно за ним гонится монстр с камерой в руке, готовый наброситься на него, если он споткнется или замедлит бег.
Но вот мальчик останавливается и оборачивается. Он смотрит на того, кто держит камеру, и съеживается, будто в ожидании удара. Глаза его наполняются страхом.
Фильм заканчивается.
Харри кладет руку на плечо Малин.
— Ужасный взгляд, — говорит он.
Они выходят на кухню и смотрят в монитор. Открыт сайт «Желтые страницы». Харри вслух читает адрес с экрана:
— Дроттнинггатан, 18. Аксель Фогельшё. Как это понимать, черт возьми?
— Аксель Фогельшё, — повторяет Малин. — Значит, теперь он решил непосредственно заняться тем, кого считает виновником всех своих бед, человеком, изувечившим его отца, превратившего самого его в садиста.
На лицо полицейского падает свет от монитора, дождевые капли все еще блестят на обритой голове.
— Ты уверена?
— Да, а ты?
Харри кивает.
— Тогда нам надо вызвать подкрепление к дому Фогельшё.
— Так мы и сделаем, — соглашается Малин.
— Я позвоню, — Харри достает телефон, и вскоре Форс слышит, как он разговаривает с координационным центром, а потом со Свеном Шёманом.
— Мы думаем, что это так, — заканчивает Мартинссон, стараясь говорить как можно убедительнее. — Мы очень торопились, не успели позвонить… Сейчас Карин сверяет почерк на письме и дверном щите, — бросает он в сторону Малин.
Молчание.
Вероятно, Свен хвалит Харри и Малин, не забывая при этом сделать выговор: они должны были позвонить ему сразу, как только узнали, что Сикстен Эрикссон — отец Андерса Дальстрёма.
— Кто знает, что у него на уме, — говорит Харри Малин. — Сейчас он способен на что угодно.
Форс решает осмотреть мастерскую. Дверь приоткрыта. Она вынимает пистолет и толкает ее ногой. Харри рядом. Может, Дальстрём прячется внутри?
В мастерской стоит старый «Мерседес» черного цвета.
Малин вглядывается в темноту. Никого.
— Должно быть, это и есть черный автомобиль Линнеи Шёстедт, — говорит Харри.
Малин кивает.
Спустя несколько минут их машина мчится к дому Акселя Фогельшё. Дождь, деревья, поля за окнами сливаются в неразличимую серую массу. Где сейчас Андерс Дальстрём, в квартире графа или уже где-нибудь в другом месте?
Йерри Петерссон.
Фредрик Фогельшё.
Что погубило вас? Высокомерие? Страх? Тщеславие?
Или что-то другое?
Свен Шёман с четырьмя патрульными уже на месте. Они открывают дверь отмычкой. Нет ни Акселя Фогельшё, ни Андерса Дальстрёма, ни следов борьбы.
Через пятнадцать минут приезжают Малин и Харри.
— Хорошая работа, Малин, — комиссар разглядывает портреты графов Фогельшё на стенах. — Очень хорошая работа.
— Осталось найти Андерса Дальстрёма, — отвечает Малин, — и конкретные доказательства его вины.
— Найдем, — говорит Свен. — Все указывает на него.
— Но где он сейчас? — спрашивает Харри. — И где, черт возьми, Фогельшё?
— Они сейчас вместе, — говорит Малин. — Они давно уже вместе, хотя старик Аксель не подозревал об этом.
«Если Аксель Фогельшё сейчас в руках Андерса Дальстрёма, — думает она, — то мой долг — спасти его. Однако заслуживает ли он этого? Как я могу сострадать человеку, который противен мне во многих отношениях?»
У Малин звонит мобильный. В трубке слышится уверенный голос Карин.
— Письмо и табличку на двери писал один и тот же человек.
67
Андерс Дальстрём. Фрагменты жизни.
Этому нет объяснения. Все они бесполезны, и никто не будет их слушать.
Ты смотрел в видоискатель камеры своим единственным глазом. Ты говорил, что изображение на пленке будет таким же, как и твой мир: лишенным глубины, безнадежно плоским. Унаследовал ли я твое отчаяние, твой страх перед жизнью? Мне кажется, ты был самым озлобленным, самым разочарованным человеком на земле, и это передалось мне. Съежившись в комок, я выскальзывал из квартиры и дожидался где-нибудь в укромном месте, пока ты успокоишься.
Люди видели меня и говорили, что ты, озлобившись на весь мир после своего увечья, бьешь меня и маму.
Однако, завидев тебя с камерой в руке, я бежал к тебе, повинуясь инстинкту, а страх и злобу перенес на других людей.
В школе я всегда был одинок, а когда надо мной начали издеваться, ни один учитель пальцем о палец не ударил, чтобы помочь мне. Меня гоняли, били, насмехались надо мной. Как-то раз в четвертом классе эти нелюди раздели меня, и я голый зимой бегал по школьному двору. Тысячи глаз наблюдали, как они гоняли меня, как я падал, а меня пинали ногами.
Потом они втащили меня в школу и несколько раз окунули головой в унитаз. Я уже не пытался вырваться. Я сдался, но моя покорность только ожесточила их.
Что я им сделал? Почему именно я?
Потому что я унаследовал твое отчаяние, твои безвольно опущенные плечи, отец? Это то, что нас с тобой объединяло.
«Стоять!» — крикнул однажды чей-то уверенный голос. Я помню мускулистого мальчика и кровоточащие носы моих мучителей. «Вы никогда больше не тронете его. Никогда».
И они оставили меня в покое.
Так у меня появился защитник, Андреас, только что переехавший из района близ монастыря Вреты.
Уже в первый день своего пребывания в нашей школе он встал н