— Да, да! Среди грязи! Особенно вы — молодежь! Все поносите, ничему не верите, над всем смеетесь, ничего не любите, все осуждаете! А жить по правде — это не по вам! Нет!
— А вы живете по правде, когда говорите одно, а делаете другое?
— Дима! Инесса Михайловна! — взмолилась Семеновна, всегда бравшая на себя роль третейского судьи.
— Безбожники! Всем на Страшном суде достанется! Вот увидите! Ничего не зная, разве можно говорить?
— Если я ничего не знаю, то не раскрываю рот и не несу разную ахинею, от которой уши вянут!
— Мирским людям не понять!
— А вы не мирская?
— Нет, не мирская! Не мирская!
— А чего ж вы тут, а не в монастыре? Деньги получаете, Кузьмичу нашему в глаза сюсюкаете, а за спиной грязью его поливаете? Что же вы ему прямо в лицо не скажете все, что вам не нравится?
— А я помолюсь и покаюсь! А на вас грехи не прощенные и не отмоленные!! — Инесса Михайловна покраснела и надулась, словно воздушный шарик. Потом молча подхватила сумочку сорвала с вешалки плащ и гордо удалилась.
Повисла неприятная пауза. Дима злился на себя за то, что втянулся в этот бесполезный и глупый спор, ничего, кроме неловкости и злости, не дающий.
— Дима, да не цепляйся ты к ней! — сказала Юля, поправляя прическу и тоже собираясь домой.
— Действительно, — поддержала ее Нина Францевна. — Ты же знаешь, какая она. Покраснела вся. Видели? Да? Такая злая.
— Не могу я спокойно слушать, как она чушьню разную несет! — поморщился Дима.
— Бабы, Димочка, говорят о многом, но не ко всему стоит прислушиваться, — мягко улыбнулась Семеновна.
— Нет, ну она тоже цаца, — сказала Нина Францевна. — Веришь — и верь себе тихонько. Так она как начнет орать. Прямо я не знаю. Правда ведь? Пятнами вся пошла. Разве христиане такие должны быть? Нет чтобы по-доброму, тихо, мирно. Зачем кричать?
— Не знаю, как вы, а я не хочу больше говорить о ней, — пожала плечами Юля. — Хватит с меня того, что я от нее наслушалась за целый день. Все, девчата, до завтра.
Через несколько минут офис опустел.
Сколько раз Дима давал себе слово не принимать глупость человеческую вообще и глупость отдельных представителей человечества близко к сердцу, но всякий раз какая-то пружина внутри него срывалась. Вся злость, весь протест против пещерного невежества, все раздражение разом выплескивались наружу, увлекая за рамки сдержанности, как бегуна увлекает далеко за финишную черту сила инерции. И более всего Диму бесило то, что сама Инесса Михайловна уже на следующее утро делала вид, будто ничего не произошло. Ласковым голосом просила отыскать такую-то папку или демонстративно вступалась за Диму перед Кузьмичом. Это походило на своеобразный поединок, в котором ожесточенные наступления перемежались с ловкими отступлениями по всем правилам церемонной дипломатии, скрывавшей бог знает какие выгоды. Иногда он спрашивал себя: «Да что ты, в самом деле, вообще дергаешься из-за нее? Плюнь и разотри!» Однако у Инессы Михайловны находилась очередная глупость, на которую Дима не мог не отреагировать. Как-то Тимофей сравнил ее с игроком, собирающим очки для громадного приза — увлекательной поездки в рай. Что ни говори, а у Тимофея имелся солидный запас забавных сравнений, которые он, впрочем, озвучивал только в крайних случаях. Вот у кого можно было поучиться выдержке, так это у Тимофея. Дима знал его с универа, и они как-то случайно подружились, несмотря на разницу в три курса. Потом их пути-дорожки разошлись на несколько лет. Кажется, после смерти родителей он уехал куда-то за кордон. О том, где жил и что делал все эти годы, Тимофей не распространялся. А если и говорил, то скупо и скучно. Без энтузиазма. Бывали моменты, когда казалось, что Тимофей ограждает себя от всего мира пуленепробиваемой прозрачной перегородкой. Звучало это, конечно, глупо. Типичная пародия на хакера-полуночника, зацикленного на проблемах взлома чужих компьютеров. Хотя даже тихое хакерство должно предполагать какую-то одержимость, страстность, различить которую не составляет труда. Однако факт оставался фактом — Дима не узнал о своем друге ничего нового за два года совместной работы и вечеринок вне работы. Тимофей жил в квартире родителей, погибших в автокатастрофе, имел деньги и мало о них говорил. Вот и все, что знал Дима. Он просто появился однажды вечером на пороге его квартиры и, самым подлым образом улыбаясь, попросил помочь с работой.
Черная дыра, а не человек! И еще деньги. Контора хоть и платила стабильно, но совсем не осыпала своих сотрудников золотым дождем. И уж, конечно, на машину с такими зарплатами не заработаешь. А Тимофей фордик на рынке прикупил. Машинка подержанная, но свою денежку все равно стоила. Подсказал бы, где эту денежку подобрать. Друг называется.
Его размышления в опустевшем офисе прервал телефонный звонок.
— Да! — резко ответил он.
— Приветик, Димуля, — услышал он приторно-кукольный голос Дашки. — Как твои делишки?
— Ничего, — вполне адекватно буркнул он, забыв о ПРАВИЛАХ РАЗГОВОРА С ДАШЕНЬКОЙ.
— А чего такое с моим Димочкой? — тут же насторожилась она, услышав в его ответе необычные серьезные нотки. А серьезность была включена Дашкой в черный список вещей, которые ее совсем не прикалывали. Серьезность раз и навсегда объявлялась вне закона.
— Ничего такого, — ответил он, смягчаясь. — Просто устал.
— Ах, он устал, бедненький! Может, это намек на то, что сегодня мы не пойдем туда, куда он собирался вести свою любимую девушку?
— А куда я собирался вести?
— В кино, конечно же!
— Слушай, вообще-то я сегодня действительно не в настроении, ага. Давай в следующий раз.
— В следующий раз я не хочу. К тому же Тимка уже взял билеты. Его Майка мне пять минут назад звонила. И чего, я теперь одна, как дура, с ними поплетусь? Спасибо, мой золотой. Очень надо.
Трубка обиженно замолчала, но гудков не последовало. На том конце провода Дашка дисциплинированно ждала ответа. Она вообще была дисциплинированной девушкой. Это ее качество простиралось настолько, что Дашка никогда не бросала трубку первой.
В какой-то бесконечно малый отрезок времени Дима почувствовал себя вдруг странно и неуютно. Как если бы в самый разгар веселья кто-то неожиданно умер. Всего минуту назад все было отлично и замечательно. Музыка, танцы, смех. И вдруг все обрывается, глохнет. Словно выключенный телевизор. На лицах тревога и обескураженность.
«Может, жениться?» — мелькнула мысль, ободряемая внутренним инстинктом.
Дашка послушно ждала все это время. В трубке отдаленно звучало что-то про адреналин, который бьет по глазам. Дашка мурлыкала в унисон. Дима представил, как она стоит, босая в прихожей квартиры своей тетки, у которой жила, жует резинку, крутит пальцем телефонный провод и строит глазки своему отражению в огромном трюмо.
— Даш, ты меня любишь? — неожиданно для самого себя спросил он.
— Ага, — охотно откликнулась она, вероятно, одним плечом придерживая трубку, а пальчиками устраняя обнаруженные изъяны в новой прическе, за которую она могла бы не платить 20 баксов (как похвалилась позавчера), а просто поспать одну ночь в неудобной позе.
— Ага — не тот ответ, которого ждешь в таком случае, — неловко хохотнул он, уже матеря себя за этот дурацкий вопрос.
— Ну, люблю. Димка, не тяни резину! Я уже вся готовая. А ты облом такой устроить хочешь. Чего ты, в самом деле? — перед зеркалом она надула губки, чтобы пройтись по ним помадой.
— Что там за кино? — устало поинтересовался Дима, словно не решил секунду назад бросить этот разговор и рассеять Дашкины опасения по поводу своего нежелания идти в культпоход.
— «Три икса»! Ага! Девчонки говорят, такой здоровский! Там такой прикольный лысый пацан, — послышался фирменный заливистый Дашкин смех. — Сначала не, въезжаешь, а потом ничего. Особенно в конце. Так ты идешь?
— Встретимся на «Октябрьской»?
— Димка! Люблю, люблю, люблю! — звук фирменного Дашкиного телефонного поцелуя. — Можно будет в «Мак» успеть! Ага? Я сто лет там не была.
«Ровно четыре дня», — мысленно поправил он ее, положив трубку.
Дебора Периш вставала на час раньше мужа с тех самых пор, как бросила работу в почтовом департаменте. Так не надо было тратиться на няньку для появившейся у них малютки Сьюзи. Они тогда жили в арендованной квартире на 72 улице. Джону приходилось крутиться за троих. Честно желая компенсировать его старания, Дебора жертвовала самым сладким утренним сном, чтобы сварить ему кофе, приготовить тосты, пожарить яичницу с беконом. Только что тапочки в зубах не приносила. А когда появились остальные дети, вставать по утрам стало привычкой. Сначала муж, потом — собрать детей в школу.
Просыпалась она без будильника. Почти не открывая глаз, натягивала халат, делала свои секретные дела в туалете и плелась на кухню. Прихорашивалась Дебора только после того, как за младшим Питером закрывалась дверь школьного автобуса. До этого не имело смысла. Да и после этого тоже. Но надо же дать хоть что-то заработать джентльменам из косметологических компаний.
Выходя из туалета, она просыпалась уже на две трети. Именно эти две трети ее сознания отметили, что за ночь кожа на лице стала какой-то… сухой. «Наверное, это из-за мыла, которое позавчера купила на распродаже в супермаркете, — подумала она лениво, чувствуя, как кожа на лице неприятно стянута. — Чертовы жулики. Продают разную дрянь, лишь бы сбыть. Вечером сделаю маску. Нет, сначала ингаляцию, а потом маску».
Включая кофеварку, Дебора протяжно зевнула, и снова кожа напомнила о себе. В тот же миг она пообещала себе выбросить треклятое мыло вон. Господи, что они в него добавили?
Она уже хотела взглянуть на себя в зеркало, но Рафаэль, поскуливая, начал отчаянно скрести заднюю дверь.
— Подожди немного. Уже иду. Иду, говорят тебе, — проговорила Дебора недовольно. — Сколько раз просила: закажи дверь с собачьим лазом. «Дорогая, ты знаешь, что чаще всего воры пользуются именно собачьим лазом, чтобы проникнуть в дом», — передразнила она супруга, похрапывавшего наверху, и пригрозила вслед выскользнувшей в дверь собаке. — Не дай бог ты наделаешь на участке Добсонов. Сосед тебе мигом открутит все причиндалы. Что я скажу детям, если ты вернешься кастратом?