— Так вот, значит, откуда ты за мной шпионил, — сказала она, чуть обернувшись к нему. — Милое же ты нашел себе занятие.
— Я не шпионил. Просто однажды выглянул, чтобы посмотреть, какая на улице погода. А ты в это время совершала свой ежедневный моцион.
— И откуда же ты знаешь, что он был ежедневным? — Два прыжка — и Кристина оказалась на разложенном диване, прижав Тимофея собой. — Откуда?
— О погоде хочется знать каждый день. Я же не виноват, что ты мне все время попадалась на глаза.
— Попадалась, значит? — угрожающе сощурилась она.
— Ага, — подтвердил он и тут же почувствовал у себя под мышками ловкие пальцы, мгновенно заставившие его дико захохотать, потому что с детства боялся щекотки. Тело его пустилось в неистовый пляс, пытаясь увернуться от беспощадных рук, всякий раз находивших самые чувствительные места.
— A-а! Хватит! Прекрати! — кричал он, срываясь на недостойный визг, который мужчина может произвести только в самых крайних случаях.
— Я ему, видите ли, «попалась», — приговаривала жестокая Кристина, срывая с него одеяло, в которое он пытался завернуться. — Уж не принял ли ты меня за ворону, пролетавшую мимо?
— Я не люблю ворон! Я не люблю ворон! Терпеть их не могу! Они только каркают и гадят.
— Да? А кого же ты любишь?
— Чаек, чаек люблю!
— Так они тоже кричат и гадят.
— Зато они красивые.
Тимофею удалось извернуться и подмять Кристину под себя. Оба замерли, глядя друг другу в глаза.
Запах…
Она пахла теплым, только что пережитым счастливым сном, где был полет, свет, радость и крохотные кусочки реального мира, непостижимым образом складывавшиеся в какую-то фантастическую картину. Ее запах будил в нем всю гамму неопределенных, зыбких, неуловимых эмоций, какую-то светлую ностальгию, дежавю давно потерянного в суете приятного момента.
Ее руки напоминали нежные, неуловимые крылья бабочки. Заваривала ли она кофе, листала ли книгу, собирала ли листья в парке, прикасалась ли к его лицу — все это ее руки делали так легко, так приятно, что он мог наблюдать за ними бесконечно.
Тимофей всегда безотчетно воспринимал себя увлекающейся натурой. И к каждому новому своему увлечению он относился с серьезностью и основательностью интересного, захватывающего дела, которое надо обязательно довести до конца. После Ирины в нем что-то сломалось. Он видел и не видел того, с кем проводил время, кого, как ему казалось, любил.
Кристина же странным образом открыла ему глаза на саму себя. Иногда она походила на смешливую и беззаботную студентку, которая счастливо выдержала самый сложный экзамен у вредного профессора. В это время Кристина теряла свою едкость и становилась невероятно теплой и домашней. А иногда просто садилась на подоконник и курила в форточку, отвечая на его вопросы односложно и рассеянно. В ней имелась странная, завораживающая червоточина, темное пятно, появлявшееся и исчезавшее под воздействием непонятных ему пока сил и обстоятельств. И чем больше Тимофей был с ней, тем больше ему хотелось понять ее.
— Что ты делаешь? — дрожащим голосом спросила она. — Что? Скажи…
— Чувствую, — ответил он с едва уловимой улыбкой.
— Что ты чувствуешь?
— Тебя. Твою радость. Твою нежность. Я их чувствую. Как солнечный луч на щеке.
Кристина подумала, что все могла бы отдать, лишь бы видеть его улыбку еще и еще. Видеть, иметь право прикасаться к этим губам, к этому носу, к этим колючим щекам. Иметь ПРАВО чувствовать себя счастливой только рядом с ним.
Она вдруг испугалась, что все это — ее выдумка, самообман обессилевшей души, жаждавшей чьего-то теплого дыхания. Может быть, все закончится через час. Может быть, через неделю. Иногда с людьми такое происходит. Провели время — и разбежались.
Наверное, она действительно имеет дурную привычку заглядывать дальше, чем надо.
Тимофей заметил тень беспокойства на ее лице.
— Я что-то не то сказал?
— Нет. Просто я боюсь.
— Кого?
— Себя.
— Почему?
— Не знаю. Может быть, я привыкла все время ждать чего-то плохого. Того, что может произойти, и я не смогу этому помешать. Это как во сне, когда пытаешься улететь от чего-то страшного, тратишь все силы на взлет, вроде даже и поднимаешься, но тебя снова тянет вниз. Знаешь, я жила с этим ощущением три года. Три дурных года, о которых всеми силами стараюсь забыть.
— Следы от сигаретных ожогов у тебя на ключице имеют отношение к этим трем годам? — тихо спросил он, проводя пальцем по ее коже.
— И не только, — нервно засмеялась она, уклоняясь. — У меня на сердце следы от ожогов. Я вся один сплошной ожог.
— Ты была замужем?
— Нет.
— Тогда кто…
— Не надо, — поспешно прервала его Кристина, натягивая на себя простыню. — Не сейчас. Я и думать об этом не могу, не то что говорить. Сейчас все, все во мне — это открытые язвы, каждая из которых болит сожалением. Я сама себе казалась больной. Безнадежно больной, которая должна быть непременно одна, чтобы вылечиться.
— Тебе и сейчас так кажется?
— Появилось новое обстоятельство, которое я не предусмотрела, — усмехнулась она.
— Какое же?
— Некий молодой человек, имевший наглость влезть в мою жизнь, задуривший мне голову всякими словами. И, странное дело, я поверила этому молодому человеку, хотя клятвенно себе пообещала не верить больше никому, — она запустила руку в его коротко остриженные волосы. — Особенно привлекательным молодым людям.
Он нежно взял в ладони ее лицо и притянул к себе.
— Ты считаешь меня привлекательным?
— Может быть. Но не слишком задирай нос! А то я его откушу! — шутливо пригрозила Кристина.
— Ты странная, — сказал Тимофей после некоторого молчания.
— Мне кажется, мы оба странные. И одинокие. Как потерявшиеся дети. Ты и я. Правда? И мне хочется думать, что у нас, кроме друг друга, никого нет. Мне от этого становится тепло вот здесь, — она взяла его руку и приложила к своей груди.
Тимофей поцеловал ее в нос. Никогда у него еще не возникало такого острого ощущения близости, никогда ему так не желалось обнимать, прижиматься, ласкать и лелеять кого-то, целовать эти нежные, мягкие, теплые пальцы, прикасавшиеся к его лицу. Не было у него в жизни подарка более дорогого, чем ее желание. Его обволакивало какое-то нереальное безразличие ко времени, к тому, что происходило за стенами квартиры.
— Пусть все будет, как есть, — сказала она. — Может, я сейчас с тобой только потому, что мне не хотелось постоянно думать о себе хуже, чем я есть. Знаешь, как страшно чувствовать себя гадкой, мерзкой, грязной… Но чем больше грязи, тем сильнее хочется отмыться. Тем острее это желание чистоты. Может быть, я с тобой именно вопреки грязи, а не благодаря ей, — она уютно устроила щеку на его груди. — Ты не представляешь, как хорошо чувствовать себя чистой. С тобой я себя такой и чувствую. Без этого ничего бы не было.
— Чего именно?
— Моего выздоровления. Ты мое лекарство.
— Надеюсь, не горькое лекарство?
— Нет. Сладкое, сладкое, — лукаво поморщилась она. — Слаще, наверное, не бывает. Очень скоро я так привыкну к тебе, что уже не смогу без тебя обходиться. Как наркоманка. Меня это даже немного пугает.
— Почему?
— Я слишком долго рассчитывала только на себя и не привыкла полагаться на кого-то еще. А тут появился ты. И я, знаешь ли, пугающе быстро забыла все свои планы, все обещания самой себе относительно своих отношений с мужчинами. Уж не знаю, как так получилось. Наверное, я изменилась. Из-за тебя. Знаешь, — она снова тихо рассмеялась, уткнувшись ему в грудь, — я подумала об одном рекламном ролике. Ну, тот, что про налоги. Помнишь? Князь Игорь снова пошел за данью, а древляне его побили. Тогда княгиня Ольга с огнем и мечом пошла на древлян, и так далее. Помнишь? Так вот я сейчас сама себе напоминаю эту княгиню.
— В каком смысле? — удивился Тимофей.
— Я тоже так могу теперь. Я вообще, оказывается, такая женщина… — она неопределенно помахала рукой в воздухе.
— Какая?
— Способная отдать все ради кого-то очень дорогого и не пожалеть об этом. Может быть, я заблуждаюсь, и ты совсем не такой, каким кажешься. Но теперь для меня это не важно. Я не хочу упускать это чувство. Оно делает меня сильнее, увереннее, живее, что ли. И впервые мне не хочется ничего взамен.
— Совсем, совсем ничего?
— Ну, может быть, немного того, немного сего! — засмеялась она, поджав ноги к груди и с обожанием глядя на него. — Я страшно, просто неразумно счастлива! Откуда, ну откуда ты такой взялся?
— Сам не знаю. Родился как-то нечаянно у мамы с папой.
— Не смейся! — толкнула Кристина его в плечо.
— Я не смеюсь.
— Ну конечно! Ты, наверное, очень гордишься тем, что я тебе наговорила?
— Горжусь? Не в гордости дело, — покачал Тимофей головой. — Ты мой Остров сокровищ. Была у меня в детстве такая книга. Ни у кого из нашего двора не было, а у меня была. В те времена книги доставали по большому блату или за макулатуру. Так вот она была для меня важнее всех мальчишеских радостей — велика, альбома с переводными машинками, карманных денег. Одним словом, всего! Мне хотелось ее читать и перечитывать, я был счастлив от одной только мысли, что она моя, что на ней нет грубого, уродливого синего библиотечного штампа, делавшего книгу заклейменной рабыней, которую лапают, жмут, листают жирные, слюнявые, потные, холодные пальцы множества людей. Она была нужна мне каждую минуту. Я перечитывал самые интересные места, и они мне никогда не надоедали. Ты мне кажешься такой же — свободной, без штампа на первой и семнадцатой страницах, умной и красивой. И ты — моя!
— Я не могу поверить, — сказала она тихо после задумчивой паузы.
— Чему?
— Тому, что ты сейчас рядом и говоришь мне то, что я давно хотела слышать. Мне становится страшно от одной мысли, что я могла тебя оттолкнуть. А ты мог бы уйти.
— Не мог. Ты недооцениваешь мою настойчивость. А я очень настойчив.
— Тогда будь со мной настойчивым, очень тебя прошу. Если я вдруг скажу, что разлюбила тебя, не верь мне. Это будет неправдой. Если я скажу, чтобы ты уходил, не верь. Это будет ложью.