– К черту! – ответил по ритуалу Монах.
Легко выскочил из машины и бодро зашагал к дому, натягивая на ходу перчатки. «Хорошо хоть снег расчистили, – подумал, – следов не останется».
Поднявшись на крыльцо, Монах оглянулся. Вокруг было тихо и безлюдно. Он вставил ключ в замочную скважину, легко повернул. Зажорик действительно был мастер на все руки – дверь открылась как по маслу. Спрятал ключ в карман. Отворил дверь, проскользнул в прихожую. Снова прислушался. Дом и вещи жили своей неторопливой и несуетной, в отличие от людей, жизнью. Монах открыл окно в гостиной, вдохнул полной грудью холодный воздух, как перед прыжком в воду, и стал не спеша подниматься по лестнице, останавливаясь после каждого шага. Луч электрического фонарика плясал на ступеньках. Лестница поскрипывала под его внушительным весом. Под дверью в спальню он снова остановился. Погасил фонарик. Постоял, привыкая к темноте.
Хоть Монах и был способен на многое, грабить квартиры ему еще не приходилось. Красть по мелочам – копченое мясо там или канистру бензина, однажды – оленью шкуру по необходимости, чтобы не пропасть на морозе, – приходилось. А вот так залезть в дом, подделав ключи, и украсть ценные вещи – не приходилось. Чувство, похожее на раскаяние, шевельнулось в его груди.
– Ничего, – успокоил он себя, – они люди богатые, наживут еще. А нам с Жориком деваться некуда. Ему еще и детей поднимать. Картины эти нам нужнее, чем Юлии.
Усыпив подобным образом голос совести, Монах вошел в спальню. Здесь было светлее, чем на лестнице. Слабо светилось окно в заснеженный сад. Лапик спрыгнул с кровати и подбежал поздороваться. Монах потрепал его по холке, и песик радостно фыркнул в ответ.
– Тише, тише, – шептал Монах. – Хорошая собачка, тише, свои…
Он бесшумно подошел к изголовью кровати и застыл, прислушиваясь к слабому дыханию Юлии.
– Спать, – прошептал он, наклоняясь к ее лицу, – спать, спать, спать…
Сопровождаемый радующимся песиком, Монах подошел к картинам. Взял фонарик в рот, достал из кармана лезвие. Аккуратно и неторопливо провел лезвием по верху картины, еще раз с сожалением подумав о рамах. Они останутся на стене, зияя пустотой. Он представил себе три пустые рамы, висящие на стене…
Монах так увлекся, что едва не пропустил легкий скрип открываемой двери. Он поспешно выплюнул фонарик в ладонь, нажал кнопку и присел на корточки. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Шестым чувством Монах различал мелкие шорохи присутствия постороннего. Звяканье стекла вдруг раздалось совсем рядом. Человек не зажигал света.
«Ни фига себе! – подумал Монах. – А этому что надо? Тоже картины? Или фамильные драгоценности?»
Он дорого бы дал, чтобы рассмотреть пришельца, но боялся обнаружить себя. Человек возился у кровати. Монах слышал, как он выдвигает ящик тумбочки.
«Ну, я тебя сейчас! – подумал он. – Ворюга! А псина тоже хороша – хоть бы голос подала!»
Недолго думая он громко кашлянул. Человек издал странный полузадушенный звук, а Юлия вдруг произнесла слабым голосом: «Кто здесь?» Было слышно, как она пыталась нашарить рукой выключатель торшера. Неизвестный у тумбочки неловко повернулся и обратился в бегство. Вдребезги разлетелся упавший на пол стакан или чашка… Быстрые торопливые шаги вниз по лестнице, хлопанье входной двери, легкий сквознячок, метнувшийся по дому, – и все стихло.
«Пора, однако, двигать!» – сказал себе Монах.
– Алекс! – позвала Юлия испуганно. – Алекс!
Монах поднял с пола последний холст, скрутил и запихнул в торбу на груди, стараясь не шуметь. Каждой клеткой тела он ожидал, что сейчас вспыхнет свет. Затянув торбу веревкой, он на четвереньках пополз к двери. Прихватил по пути с пола слабо блестевший осколок стекла. Отворил дверь и, не заботясь больше о конспирации, потопал вниз. Вылетел на крыльцо, промчался по мокрой дорожке, как небольшой слон, разбрызгивая талый снег, и ввалился в машину. «По газам!» – приказал. «Бьюик» Зажорика рванул с места в карьер. Он чуть не сошел с ума от страха, готов был бежать следом за другом и сейчас испытывал чувство, похожее на эйфорию.
– Ты его видел? – спросил Монах, отдышавшись.
– Видел!
Зажорик не отрывал взгляда от дороги. Ему было стыдно. Выходило, он бросил друга на произвол судьбы.
– Так чего ж ты… со своим… воки-токи… блин! (Все многоточия были заполнены заковыристыми словесами из лексикона сибирских бичей и шишкобоев – Олег Монахов в критические моменты мог завернуть так круто, что уши вяли даже у таких бывалых людей, как Зажорик.)
Зажорик перегнулся через Монаха, порылся в бардачке и протянул другу две маленькие коробочки.
– Ты ж… это… – он даже стал заикаться от волнения. – Ты ж сам забыл…
– Забыл? – Монах мгновенно остыл и захохотал. – А ты куда смотрел, технарь недоделанный?
– Что я… я тоже забыл… волновался!
– Ладно! – Монах оборвал смех. – Акция прошла по намеченному плану, можно сказать, если бы не этот… Откуда он взялся, ты хоть видел?
– Ты понимаешь, – начал объяснять Зажорик, – я тебя боялся пропустить… двигатель грел… «Бьюик» – машина нежная, холода боится, хрен потом заведешь. С двери глаз не спускал. Вдруг смотрю и глазам не верю – какой-то хмырь… это… с замком возится! – Зажорик, славившийся красноречием, запинался от волнения. – Меня как током шарахнуло – только что никого не было и вдруг откуда ни возьмись, как привидение! Ну, думаю, что за хрень, что, думаю, делать? Хватаю передатчик, смотрю, а ты свой забыл… толку теперь в нем… как это… Бежать следом, думаю, а вдруг ты выскочишь, надо делать ноги, а двигатель не заведется. Аж холодный пот прошиб… А тут еще сирена как завоет! Ну, думаю, все, кранты! Менты ловили кого-то на трассе… Такого натерпелся, вовек не забуду. Смотрю на часы: контрольное время – двадцать минут – прошло, что там у вас в доме происходит, неизвестно, а тут вдруг этот вылетает из дома пулей и летит по дорожке как заяц, выскакивает на улицу и чешет к шоссе, там у него машина стояла. Рванул, как ракета… Ну, думаю, все, засветились, чуть не помер на месте. А тут ты!
Монах рассеянно слушал рассказ друга, думая о чем-то своем. Потом достал из кармана куртки перчатку, развернул. Блеснул кусочек стекла. Монах понюхал сосредоточенно, даже глаза закрыл.
– Что?
– Он разбил какую-то стекляшку… когда я его пугнул, – Монах хмыкнул, вспоминая, как неизвестный бросился бежать. – Уронил на пол, разлетелась вдребезги.
– А что внутри?
– Хотелось бы знать! Пахнет растительной настойкой… чем-то знакомым, не вспомню.
– Лекарство?
– Не знаю, может, и лекарство. А может, и нет. Считай, мы спасли ей жизнь, твоей Юльке. Не пойму только, кому понадобилось… ей и так недолго осталось, бедолаге. Кому это так не терпится?
– Он что, отравить Юльку хотел? – не поверил Зажорик.
– Не знаю, – ответил Монах. – Пошевели извилиной – что там еще делать? Ночью, тайком… Не для святых дел, ежу понятно. Кому выгодно? Кто ее наследник? Новый муж?
– Откуда я знаю? У нее сын есть где-то в Америке…
– Сын ни при чем.
– Муж тоже ни при чем, – рассудительно сказал Зажорик. – Зачем ему прятаться? Зашел в любой момент, налил что надо, и порядок.
– Ну, тогда не знаю, – ответил Монах. – Хорошо, что мы картины именно сегодня сперли – душу человеческую спасли, грех отмыли.
– Значит, будет удача, – подвел итог суеверный Зажорик. – Эх, Олежка, деньжат бы! Я тут гараж присмотрел под мастерскую, жаль, если уведут. Такие гаражи на дороге не валяются.
– Спокуха! Будет тебе и белка, будет и свисток. Мы таких дел наворотим, чертям тошно станет!
Глава 28Еще раз о любви…
Поздно вечером вдруг снова посыпал снег и заметно похолодало. Снежинки, пролетая, вспыхивали кусочками слюды в свете полумертвых уличных фонарей. Снежная слякоть на тротуарах подмерзла и громко хрустела под ногами немногочисленных прохожих. Серебристая «Хонда» остановилась у дома номер четырнадцать по улице Олимпийской. Хозяйка машины торопливо ступила на тротуар, поскользнулась, с трудом удержавшись на ногах. Быстро пошла к подъезду. Почти побежала. В подъезде она столкнулась с крупной женщиной, выходившей из лифта, заглянула ей в лицо и выдохнула: «Ты?» Тамара, а это была она, ответила спокойно:
– Здравствуйте, Ирина Степановна.
– Ты что здесь делаешь? – Голос Ирки дрожал от ненависти.
– Навещала друзей, – хладнокровно отвечала Тамара, пытаясь обойти Ирку. Но та и не думала уступать ей дорогу.
– Каких друзей? Врешь! Ты была у него!
– Дайте пройти, Ирина Степановна, – в тоне девушки, в том, как она снова назвала Ирку по имени-отчеству, слышалась издевка.
– Я знаю, у кого ты была! Мерзавка! – Иркин голос сорвался на визг. – Ты была у него! Я знаю! Скажи, у него?
В голосе ее слышалась безумная надежда и страстное желание услышать в ответ «нет», хотя она прекрасно знала, где была Тамара. Иркины злоба и ненависть были как тупик, из которого не было выхода. Не в силах сдержаться, она бросилась на молодую женщину. Длинные кроваво-красные ногти мелькнули у лица Тамары. Та молча перехватила Иркины цыплячьи запястья сильными пальцами и сжала. Ирка взвизгнула от боли. Тамара оттолкнула ее от себя. Ирка попятилась, ударилась спиной об изгаженную стенку подъезда и зарыдала от ненависти и бессилия.
Хлопнула хлипкая дверь, раздались тяжелые шаги снаружи по бетону площадки, и все стихло. Ирка перестала рыдать и бессмысленно стояла в полумраке вонючего подъезда. Казалось, она не знает, что делать дальше. Потом достала из сумочки надушенный платочек, вытерла лицо, высморкалась и пошла наверх, забыв о лифте. Остановилась перед квартирой номер девять, поправила волосы, протянула руку и, помедлив, надавила на красную кнопку звонка. За дверью раздались торопливые шаги, и дверь распахнулась – человек даже не спросил, кто пришел. Он застыл темным силуэтом в дверном проеме, вглядываясь в фигуру на лестничной площадке.
– Алекс, – сказала Ирка умоляюще, – нам нужно поговорить!